Со своими соотечественниками Черчилль был более прямолинеен. Когда его спросили: «Не думаете ли вы, что пришло время британскому льву продемонстрировать свои зубы?» – он иронично ответил: «Вначале британский лев должен показаться стоматологу»164.

Третья причина сводилась к тому, что главной целью сдерживания агрессии для Черчилля была не Италия, а Германия. Именно против нее и необходимо использовать всю силу и мощь Лиги Наций, не растрачивая ее на периферийные задачи. «Если Лига сейчас рухнет в бесчестье, это означает разрушение связи, которая объединяла британскую и французскую политику», – считал он. Поэтому важно не распылять усилия и ресурсы, а сосредоточиться на главном165. Когда в мае 1935 года газетный магнат Гарольд Сидней Хармсвортс, 1-й виконт Ротермир (1868–1940) направил Черчиллю копию письма Гитлера, письма, в котором фюрер выражал свое нежелание воевать с Англией и предлагал ей союз с объединением колониальных, военно-морских и промышленных ресурсов166, Черчилль скептически ответил: «Если этот союз предназначен для доминирования в Европе, он противоречит всей нашей национальной истории»167. По словам Черчилля, на протяжении нескольких столетий основу британской внешней политики составляло «противостояние самой сильной, самой агрессивной державе, занимающей главенствующее положение на континенте»168.

И тем не менее четкое следование озвученной концепции невмешательства не помешает Черчиллю в июне 1936 года поразмыслить над вопросом: «какую мораль можно извлечь из печальной судьбы» африканского королевства, которое «взывало к святости договоров»? Ответ был предсказуем и удивителен одновременно: «Разумеется, урок состоит в том, что необходимо немедленно принять ответные меры, дабы в следующий раз не было недостатка ни в желании, ни в средствах»169.

И кто после этого скажет, что политики – просты, их действия – предсказуемы, а решения – прямолинейны?

Буквально через два месяца Черчилль вновь удивит читателей. Свою очередную статью в Evening Standard он посвятит «испанской трагедии», когда на территории некогда монархического государства в смуте гражданской войны стали мериться силами две идеологии – фашизм и коммунизм. Черчилль признавал ужас, охвативший Пиренейский полуостров. Он даже «рассматривал гражданскую войну в Испании как зловещую и, возможно, роковую веху на пути катящейся вниз Европы». Но что предлагал опытный политик для остановки падения? Всего лишь выдержку и терпение. «Безопасность Франции и Англии требует абсолютного нейтралитета и невмешательства с их стороны, – объяснял он. – Эта испанская неразбериха не касается наших стран. Ни одна из испанских группировок не выражает нашу концепцию цивилизации. В нашем опасном положении мы не можем себе позволить сентиментальных взглядов или позиции спортивных болельщиков. Давайте оставаться в стороне, сохраняя удвоенную бдительность и усиливая свою оборону»170.

Как и в случае с Эфиопией, Черчилль был против распыления сил, и дело не в традициях прошлого. Времена изменились. Даже в период расцвета империи Британия старалась избегать противостояния в одиночку сразу с несколькими противниками. Теперь же, когда ее возможности стали еще более ограниченными, распыление ресурсов, внимания и стратегических инициатив между несколькими очагами напряженности стало не только нерациональным, но и опасным. Этим объясняется точка зрения Черчилля относительно гражданской войны в Испании в 1936 году. Аналогичные мотивы руководили им при оценке очередного вторжения Японии в Китай в 1937 году.

События на Дальнем Востоке не остались для Черчилля незамеченными. Он и после Второй мировой войны не забудет, что именно по настоянию США (якобы из-за «помехи англо-американским отношениям») Великобритания расторгла союз с Японией, который существовал больше двадцати лет и «щепетильно» соблюдался японцами. Расторжение договора произвело на Токио «глубокое впечатление и было расценено как пощечина со стороны западного мира»171. Не остались без его внимания и напряженные отношения между Китаем и Японией. Еще в феврале 1937 года, за несколько месяцев до начала полномасштабных боевых действий, в своей статье «Миссия Японии», которая вышла в Collier's, он указывал, что главной целью Страны восходящего солнца является разделение Китая на «совокупность автономных государств, неспособных к противостоянию по одиночке и восприимчивых к японскому давлению»172. Черчиллем было написано несколько статей, осуждающих агрессию и проявленную в ходе боевых действий жестокость Квантунской армии173. Но в целом он считал, что разворачивающаяся на другом конце света война не должна отвлекать внимание британских политиков от положения дел в Европе174. «Мы не можем предусмотреть все возможные опасности, – заявлял он, – мы должны сосредоточить внимание на главном и пострадать в другом»175.

Американский психолог Уильям Джеймс (1842–1910) однажды заметил, что отличие гения от обычного человека связано не со строением мозга, которое обусловлено природой, а с целями и задачами, на достижении которых концентрируется мозг, а также со степенью концентрации на этих задачах. И хотя современные ученые опровергают отсутствие физических отличий между мозгом гениального и простого человека, мысль, заложенная в высказывании У. Джеймса, имеет право на жизнь.

Сам Черчилль не понаслышке знал, что значит концентрация и расстановка приоритетов. «В войне, как и во внешней политике и прочих делах, преимуществ добиваются, выбрав из многих привлекательных или непривлекательных возможностей самую главную, – объяснял он. – Все остальные большие дела должны быть соответствующим образом подчинены этому соображению. Несоблюдение этого простого правила приводит к путанице и к бесплодности действий, и впоследствии положение почти всегда оказывается значительно хуже, чем оно могло бы быть»176.

В свете этих рассуждений интересно проанализировать, что Черчилль думал о своем главном противнике – лидере Третьего рейха Адольфе Гитлере. Помимо того что этим двум личностями предстоит стать заклятыми врагами, указанный анализ интересен по следующим причинам. Во-первых, как повлияла на восприятие Гитлера любовь Черчилля к великим личностям и насколько личность фюрера повлияла на эту страсть британского политика? Во-вторых, какой бы одиозной фигурой ни был лидер НСДАП, он был современником британского политика, и понимание того, каким Черчилль видел Гитлера, помогает понять мировоззрение самого Черчилля. В-третьих, в истории XX столетия трудно отыскать двух настолько масштабных фигур, которых объединяло бы так много в их непохожести. Они словно были «зеркальными отображениями друг друга»177, или, как выразился профессор Дж. Роуз, «Гитлер был фотографическим негативом Черчилля»178.

Различия между двумя государственными деятелями проявляются уже во внешности: усики Гитлера и гладко выбритое лицо Черчилля, стройность одного и полнота другого, челка у фюрера и лысина у британца и т. д. Затем их увлечения и привязанности, начиная от гастрономических пристрастий, курения и алкоголя и заканчивая отношениями с женщинами: в то время как Черчилль был однолюб и счастливый семьянин, у Гитлера было несколько серьезных привязанностей, но ни одна из них не принесла счастья ни ему, ни тем, кто становился объектом его внимания. Можно было бы утверждать, что два политика были схожи в своей любви к собакам, но и здесь они на самом деле различались. Гитлер любил овчарок, а Черчилль – миролюбивых мопсов и пуделей.