Попрыгунья, толкая кресло Эвана, быстро продвигалась в сторону школьного здания, и я спросил, обращаясь к Одину:

– А мы-то куда идем?

Один быстро на меня глянул и пояснил:

– В класс, разумеется. На экзамен. И настоятельно тебя прошу: во избежание ненужного внимания сиди, пожалуйста, тихо и позволь Попрыгунье все время говорить самой.

– Но я собирался…

– Не сейчас, – остановил он меня. – Я вижу, что тебе не терпится, но пока что нам следует по возможности избегать любых срывов и неприятностей. А значит, мы должны жить исключительно жизнью тех, в чьем теле нашли приют, даже если это будет неприятно или опасно.

– В каком смысле? – спросил я.

Он усмехнулся.

– А в таком. Раз уж мы в школе, то, если мы хотим жить, нам придется учиться.

Этого – среди всех прочих и, откровенно говоря, весьма тревожных событий – я ожидал меньше всего. Чтобы я, Локи, сын Лаувей, Отец Волков и Мать Восьминогого Коня [38] , опустился до того, чтобы снова сидеть в классной комнате? Да еще и слушать, как некий тип в твидовом пиджаке без конца бормочет что-то насчет непонятной экзаменационной процедуры? Попрыгунья, правда, тоже его слушала и даже время от времени что-то записывала, но в основном играла со своими волосами и рисовала в тетради по английскому фей, звезды и неизбывных котят.

Однако Один очень серьезно велел мне держаться тише воды ниже травы. Да и сам я чувствовал, что в данный момент Попрыгунью отчего-то особенно раздражает мое присутствие – гораздо сильней, чем прежде, – а потому решил не рисковать и вежливо удалился в самый дальний угол ее мысленного пространства, но оттуда внимательно следил за происходящим, хоть и не принимал в нем участия.

Боги, до чего же это оказалось скучно! Через десять минут я был уже практически готов снова вернуться в темницу Нифльхейма. А потом – я как раз решил, что наконец-то вновь свободен, – нам велели перебираться в другое помещение, куда более просторное, где длинными рядами выстроились двести пронумерованных рабочих столов. На каждом лежал буклет с надписью на обложке: АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА; ВАРИАНТ №…

Попрыгунье достался стол под номером 92. Некоторое время тип в твидовом пиджаке молча стоял лицом к учащимся, выжидая, пока они усядутся. Впрочем, никто из учеников тоже не произносил ни слова.

«Ну и что сейчас будет?» – мысленно спросил я у Попрыгуньи.

«Заткнись. Будет то, что очень для меня важно».

Я мысленно пожал плечами и вернулся на свой наблюдательный пункт, чувствуя, что она на меня сердится, хотя, ей-богу, не понимал, что я такого ей сделал. Время я коротал, перебирая кое-какие воспоминания Попрыгуньи, лежавшие на поверхности – ничего особенно интересного, все в основном было связано со школьными занятиями и экзаменами, – но я честно старался быть тише воды ниже травы, как мне и велел Один. Попрыгунья явно была чем-то расстроена, и я, решив не давать ей лишних поводов для сцен, держался в сторонке.

Пес Твинкл остался снаружи, привязанный к стойке для велосипедов, а Эван и Стелла тоже были здесь, в экзаменационном зале; Стелла сидела передо мной, а Эван – где-то в задних рядах. Тип в пиджаке (Мистер Мэтью: преподаватель английского; любит: мультсериал «Смиты», твидовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях и фильм «Звездные войны»; притворяется, что обожает детей) объявил, что у нас есть два с половиной часа, чтобы успеть ответить на все вопросы теста. Попрыгунья перевернула первую страницу, прочитала вопросы (они касались в основном какой-то книги «Повелитель мух», пьесы «Юлий Цезарь» и нескольких, определенно непристойных, стихотворений одного парня по имени Д.Г. Лоуренс [39] ) и начала писать.

Поскольку делать мне больше было нечего, я позволил своим мыслям плыть, так сказать, по воле волн. Но они сперва оформились в навязчивую идею о плотном втором завтраке (который Попрыгунья со своей писаниной уже благополучно пропустила), а затем вернулись к той мучительной строфе из Пророчества Оракула, которая вроде бы обещала нам некий путь к спасению.

Ну разумеется, мой-то сын меня уже освободил, если можно так выразиться. Без Мирового Змея, Йормунганда, я бы никогда не сумел ни вырваться на свободу, ни попасть в далекий от Асгарда мир Попрыгуньи. А что, если эта строфа имеет ко мне самое прямое отношение? И если это так, то не означает ли она, что я тоже однажды унаследую эти новые руны? Что ж, перспектива весьма привлекательная. Но дело в том, что смысл пророчеств обычно весьма туманен, и в них содержится столько непонятных обрывков всевозможных сведений и премудрости, что сами пророчества начинают казаться почти бесполезными. Наш Оракул, кстати, особенно этим страдал. Он, конечно, обязан был говорить правду, но делал это с самой минимальной ясностью, и в итоге – хотя Рагнарёк он действительно предсказывал, причем в весьма пугающих подробностях, – так и не сумел вовремя нас предупредить, и мы не успели что-либо изменить в своей судьбе, когда Конец Света все-таки наступил.

Да он, собственно, и не хотел, чтобы мы это успели. Ему хотелось видеть, как всех нас швырнут за борт. Это, кстати, было одной из тех причин, которые и заставили меня сбросить проклятую голову Мимира с Радужного моста в надежде, что я никогда больше ее не увижу. Но если Один прав, то, может, и впрямь не все боги пали при Рагнарёке? И если ванам удалось как-то выжить, то, возможно, и у нас еще есть какой-то шанс? А если нам удастся отыскать Оракула и заставить его раскрыть тайну Новых Рун…