Потом ему пришла в голову новая мысль, что надо зажмуриться и представить себе, что вокруг светло. «Ведь там я как-то перенёсся из ночи в день. Значит, и здесь у меня тоже получится». И Сергей опять зажмурился, а, когда глаза открыл, то сидел уже не возле лестницы, которая спускается в вырытую могилу, а возле фуры того дальнобойщика и видел, как какой-то мальчишка (он был повёрнут к нему спиной, поэтому он мог быть необязательно мальчишкой, а каким-нибудь плюгавеньким типом, но Свинцов почему-то решил, что то был именно мальчишка) держит в руках ножовку и отпиливает ей голову у этого бугая, который вёл «дальнобойщик».

Сергей должен был успеть заползти за огромное колесо фуры, пока этот малец вообразил себе, что он сидит на дереве, а не на чьей-то спине, и отпиливает ветки, и заползти как можно беззвучней, чтоб его не услышали. Но он так опешил от увиденного, что издал непристойный звук (проще говоря, громко испортил воздух) и работающий ножовкой подросток тут же оглянулся.

— Блин! — пропищал этот подросток, — тебе чё, так сильно приспичило вправить свой дурацкий вывих?! Но, только, он у тебя не в ноге, а в мозге. Там не мог меня подождать? Сейчас бы я допилил эту белиберду, вернулся бы и отремонтировал твою ногу. — То есть, это такая же «детсадовская» отговорка, которую использовал Серёга, когда разговаривал с бомжовским голосом (голосом из воздуха) или с дальнобойщиком: «Я не выкидываю, а закидываю гробы в эту фуру», или «я хотел вернуться к твоим капканам не для того, чтобы затащить эту лестницу в пещеру, а, чтобы помочь тебе высвободиться из капкана».

Пока он произносил свою раздражённую Серёгиной «нетерпеливостью» тираду, Свинцов как можно внимательней всматривался в его лицо. Он видел, что этот подросток похож на него, как зеркальное отражение, но так пристально всматривался, словно пытался найти десять различий; как на тех двух одинаковых карикатурках из журнала «Мурзилка».

— И чё ты уставился?

— А на фиг ты его замочил? — проблеял Серый. — А, погоди, дай я сам догадаюсь! Когда сюда пришёл, то он был уже мёртвый…

— Ага, — передразнил его подросток, — и, как ты ему сказал, голову я не отпиливаю, а «припиливаю» назад, так как она отпиленной была уже до меня.

— Нет, а всё-таки! Ну, что он тебе такого сделал?

— А у тебя голова есть? А то, может, тоже «припилить»!

— Я тебя всё равно не понял.

— А ты помнишь, на кого он орал, когда открыл фуру, чтобы тебя вытащить и взгреть?

— Да я вообще не слышал, что именно орал: какая-то чепуха пьяная.

— Думаешь, что сам с собой ругался? — хохотнул подросток. — Ошибочка! Ругался он на меня.

— Ой… — ещё сильнее опешил Серёга, — он же думал, что ты — это я!

— Ну да. Забылся, что здесь подвое всех. Так сказать, каждой твари по паре. Вот и схлопотал. А что, думаешь несправедливо?

— Я не думаю, а просто понять не могу: у вас здесь все такие кровожадные?

— Да это ещё нежно, — опять хохотнул подросток. — Разве это жестокость? Так себе, лайт-версия.

Серый не нашёлся с той репликой, которую можно озвучить на услышанное.

— Ладно, не распускай нюни, — поднялся подросток со спины громилы. — Так уж и быть, вправлю тебе твою лапку, которую ты подвернул!

И он присел перед Свинцовым и протянул к нему свои окровавленные руки.

— А чё ты отодвигаешься, я не понял! Это же не я виноват? А ты! Так?… Это же ты не дотумкал про «переброску», а не я? Тебя этот лох запер в фуре, а ты не додумался тупо взять и переброситься. Так бы он меня не тронул.

— Да откуда я знаю, тронул или не тронул? Я бы «перебросился», а ты бы дальше продолжал лезть на рожон!

— «Я бы», «ты бы»… Ты чё, поцапаться со мной хочешь? — подбирался подросток к Свинцову, не вставая с корточек. — А? Эй, тупоголовый! Отвечай.

— Да нет, — испугался Серый, — я тебе верю: если бы я «перебросился», то ты бы не отвлекал на себя внимание. Потому что тебе надо было, чтобы он остался с носом. Ну, может у вас с ним ещё до меня были какие-то разборки и ты с тех пор затаил на него злобу. Я же не знаю всего? Поэтому и спросил: что у вас ним такое было, за что ты его так.

— Короче, ты веришь во всю эту болтовню. Так?

— Ну да, я же уже сказал… Только что я…

— Ну вот то-то же! Давай сюда свою ногу.

Он взял Серёгину щиколотку, дёрнул и вывих тут же вправился.

— И запомни, — продолжал подросток читать Серому нотации, — никогда не суй свой нос туда, куда собака хуем не лезет! Вкурил?… А теперь сдулся отсюда. Исчезнул!

10

Свинцов решил воспользоваться положением и, пока тот странный (как понимал для себя Серёга, специально загримированный, как гримируется всякий хамелеон, чтобы сбить с панталыку своего противника, перекрасившись во цвет его кожи) тип будет там расчленять тушу дальнобойщика, успеть пробраться вглубь кладбища как можно дальше, чтобы всё-таки сфотографировать бабушкины с дедушкой памятники, а не разбираться по полчаса со всякими проходимцами.

Поскольку подросток напугал Серого очень здорово, то первая попытка «переброски» не могла для него закончиться неудачно. Он тут же «перенёсся» ровно на то же место, где стояла фура дальнобойщика. То есть, имеется в виду, стояла ровно до того момента, как дальнобойщик увёз его на чёртовы кулички и на кудыкину гору одновременно. По идее, после уезда данной фуры, стоять на том же самом месте она вроде бы как будто уже не должна. Поэтому Серёга очень странно удивился, когда на это место перенёсся и увидел, что фура стоит, как будто бы ни в чём не бывало.