Юрий пошел вдоль стены. Камыш уступил зарослям осоки, ноги враз промокли. Панюшин, чертыхаясь, добрел до конца, после чего завернул за угол, и, поднявшись вверх по дорожке, вышел к главному входу стадиона.

Собственно стена, вдоль которой он шел, отделяла заросшее травой поле от кромешных болот. Для Панюшина так и осталось загадкой кому в голову пришло построить стадион в этом месте. Память по этому поводу хранила умиротворенное молчание, поэтому Юрка двинул дальше.

Стадион соседствовал с участком обслуживания сигнализации и связи железной дороги. Панюшин подошел к бетонному забору. Там за забором гудели трансформаторы, а на продавленной лежанке дрыхли сторожа ночной смены. Забор выводил к железнодорожному переезду и уходил в сторону. Если следовать за ним, наверняка можно добраться до главного входа в участок, вот только Панюшин вовсе не собирался пить водку с гостеприимными сторожами.

Панюшин перешел переезд, и побрел вдоль ветки. Та начиналась где-то у вокзала, и уходила в глубь города, где и терялась в густом замусоренном пустыре. Некогда узкоколейка пересекала город — дизель с парой вагонов могли довезти желающих до самых соленых озер, но давно, еще до перелома, ветку закрыли, часть пути вообще убрали, часть пригодилась для производственных нужд. В паре километров от переезда некогда гудели керамический и изоляторный заводы, производя продукцию для граждан могучего допереломного государства. Это сейчас — тьфу! — плюнуть и растереть, все заброшено и растащено, а давным-давно…

Юрий не стал углубляться в воспоминания. Пройдя две сотни метров, он свернул в неприметный проход между двумя огромными зданиями складов не то бывшего райпотребсоюза, не то еще какого-нибудь многочленного и сложно-произносимого гиганта, коих было не счесть раньше.

Ноги сами вели куда-то. Панюшин добрался до закрытого старого кладбища. Слева и справа высились домики жителей города — и охота же людям строиться рядом! Юрий пересек кладбище, ничуть не переживая по поводу неожиданных встреч. Мертвых Панюшин не боялся, куда больше он опасался встретить кого-нибудь из живых.

Кривая тропинка оборвалась у заболотившегося озерца. Панюшин почувствовал, как забилось сердце. Эти места были знакомы. Он пошел дальше, свернул в тесный переулочек, и остановился у углового дома.

Кособокая, закопченная мазанка. Реликт допереломной эпохи. Невысокий заборчик, покосившаяся калитка. В окнах темно. Панюшин подошел к калитке и тихонько постучал ручкой. В соседском дворе залаял пес.

Панюшин выругался сквозь зубы и постучал еще раз. В одном из окошек зажегся свет.

— Хозяйка… — негромко позвал Юрий.

Били Панюшина долго, но как-то без особого азарта. Юрка извивался на холодном бетонном полу, почти успешно закрывая важные органы, подставляя руки, плечи. Потом придется расплачиваться многодневной тягучей болью, но это лучше, чем мочиться кровью из-за отбитых почек. Впрочем, пару раз досталось и почкам. В голове Панюшина поселился чужой голос, который бесстрастно комментировал повреждения: сломан указательный палец левой руки, обширная гематома в нижней области спины, треснуто шестое ребро слева…

— Все… закончили — остановил побоище властный голос. Совершенно незнакомый.

Юрий хмыкнул разбитым ртом. Похоже, избиение незадачливого Панюшина становится доброй традицией. Сейчас вот передохнут немного, пораспрашивают, и снова примутся за дело.

— Поднимайте…

Ну вот, опять ничего нового под луной. Лишь бы яйца не отбили. Вспомнив Козявку, Юрий чуть не застонал. Ну, сука, даст бог свидимся еще.

Панюшина вытащили из подвала на божий свет. Усадили в кресло. После полумрака подвала глаза с трудом привыкали к свету.

В комнате было пусто, из мебели столик на гнутых ножках, да пара кресел. В окне чудесный вид — осень в лесу. Не хватает только трех медвежат и медведицы-мамы.

Напротив расселся весьма неприятный тип — коренастый, с бычьей шеей. Огромная цепь из золота — звенья в виде бочонков, с Панюшинский мизинец толщиной, украшенных причудливой гравировкой. Грамм за сто, поди. Из одежды — рубаха с широким воротом, позволяющим рассмотреть эту самую цепь. Что внизу, не видно под столом, ну оно и ни к чему. Нос расплющен, брови нахмурены — типичный воротила.

— Ну и кто ты такой? — поинтересовался хозяин дома.

Панюшин даже растерялся. Вопрос, заданный воротилой не меньше интересовал самого Юрия.

— Я не знаю — честно ответил он.

— Геннадий Сергеевич, может быть его… того? — спросил кто-то из-за спины Юрия.

Воротила задумчиво почесал расплющенный нос.

— Ну, давайте, только аккуратно. По голове не бить.

Его опять затащили назад, бросили на бетонный пол. Потом били. Отдыхали и снова били. Голос в голове начал сбиваться и повторяться. И все равно Панюшин улыбался окровавленными губами.