В таком настроении он и направился в столицу с бодрой усмешкой на губах. По дороге Стен рассказывал сыну о разных местах, припоминая старые легенды и факты официальной истории из летописи ордена. Мальчик уже сейчас утверждал, что пойдет по стопам отца, и хотя Стен понимал, что этот ребенок может еще не раз передумать, это его радовало.

Эта дорога была счастьем для мальчишки и пыткой для Стена. Он все время был с сыном, и это начинало изматывать. Да, он не притворялся перед ним, но отсутствие какого-либо полноценного дела и невозможность его найти делало разум свободным, а значит доступным для разного рода мыслей и сомнений. К тому же при Артэме он не мог позволить себе пить, и лишь на небольших остановках украдкой делал несколько глотков, но это было ничто после долгого, стабильного опьянения. Его разум настойчиво прояснялся, мысли ходили по кругу, а на лицо его ложилась серая маска болезненных мук. Он не мог спокойно есть и спать, а от понимания, что ему придется появиться в местах, связанных с Анне, не хотелось и жить. Иногда он ловил себя на том, что сам изводит и мучает себя подобного рода мыслями, и гнал их прочь, но в голове снова появлялись зеленые глаза и рыжие локоны.

Наверно, у дурмана самое страшное свойство в том, что он проходит, а притупленные чувства возвращаются с новой силой. Так случилось и со Стеном. Его зверь, до этого спавший, теперь пробуждался, и каждое его движение выворачивало наизнанку. Он успел позабыть, что такое настоящие внутренние страсти, и теперь с ужасом чувствовал скрежет прежних чувств.

Три дня пути стали показывать ему собственное лицо. Чем меньше он пил, тем хуже ему становилось, и тем сильнее он ощущал свою беспомощность. Если бы сейчас Лейн озвучил все, что думал об отце, Стен согласился бы с самым жестоким обвинением. Так, кроме боли и гнетущих мыслей, на него наваливалось отчаянье и чувство собственной ничтожности. Словно загнанный зверь его нутро рвалось наружу, будто стремясь проломить ему грудь. Внутреннее метание разрывало его на части, а странные ощущения лишали разума. Он уже ничего не понимал. Только острее ощущал свою беспомощность.

Если бы не Артэм, он, наверно, просто остановил бы все это, наложив на себя руки. Чем ближе они были к столице, тем меньше улыбался ради сына Стен, и все чаще его рука, дотянувшись до фляги и открыв ее, тут же закрывала вновь. Казалось, что за эти дни неведомая болезнь разбила его, превратив в серую тень самого себя.

В столицу он прибыл, постарев лет на десять.

Там началась другая пытка. Уехав отсюда шесть лет назад, он четко разделил свою жизнь на «до» и «после», и к столкновению этих двух миров был совсем не готов.

Мало того, что все вокруг напоминало о ней, возвращая в памяти разные мелкие истории их совместного счастливого прошлого, так она ему виделась в каждой рыжей девушке, в случайных, совершенно не похожих на нее женщинах. Ее голос слышался ему и в пьяном смехе, долетавшем на улицу из трактира, и в журчании фонтана.

Каждый раз, когда она мерещилась ему в столичной суете, он ощущал то нелепое мощное внутреннее возбуждение, полное и страсти и неловкости. То самое внутреннее возбуждение, от которого влюбленные так часто глупо и нелепо себя ведут. Эта одухотворенная дрожь падала на него и тут же становилось гневом. Память говорила, что эти чувства просто недопустимы. Мгновенная смена внутренней любви на ненависть вызывала приступ тошноты, но он все равно смотрел туда, где видел ее, зная, что ее нет, чтобы прогнать призрак.

Но все случалось снова и снова. От каждого такого внутреннего удара на его черной голове появлялся белый волос. Потеряв вид здорового человека в пути, он белел головой, окончательно старея.

Остановиться в общежитии экзархата Стен не смог. Только приблизившись к зданию, он почувствовал, как сердце беспомощно сжимается от этой безостановочной пытки, а руки холодеют.

– Здесь я жил когда-то, и тут ты родился, - сообщил он Артэму, стараясь все так же говорить сыну о разных местах, даже если каждое слово было равнозначно удару в кровоточащую рану.

Он обещал Артэму, а значит, он должен был это делать, радуясь, что они прибыли в город поздним вечером, и у него была ночь для того, чтобы привести себя в чувство. К тому же, кто знает, может солнечный свет отпугнет призраков прошлого?

Остановился он в одном из небольших постоялых дворов, где его никто не знал, просто отчитавшись, что прибыл, в главном храме, собираясь встретиться с епископом вечером следующего дня.

Артэм немного беспокоился за отца, который выглядел совсем нездоровым и очень часто вздрагивал, становясь то горячим, то холодным. Оттого ребенок старался лишний раз не тревожить его, порой даже умалчивая свои вопросы, считая их не особо интересными.

Но дорога и блуждания по городу сделали свое. Мальчишка быстро уснул, оставив отца себе самому.

Одиночество за мимолетным облегчением приносило Стену новые терзания.

В темноте ночи, как только тишина упала на его душу, а алкоголь стал противен от первого глотка, как он бывает мерзок, когда пробуешь его впервые, Стен подошел к сыну, не имея сил мерить комнату шагами.

– Что же мне делать?
–  спросил он, садясь на пол у постели ребенка.

Подобный вопрос ждал ответа только от него самого, но он его не знал.

Маленькая ручонка поймала его руку и, притянув к щеке, опять застыла. Артэм что-то пробормотал, видимо, услышав что-то сквозь сон, а после опять уснул.

Стен смотрел на это светлое создание и улыбался. Его искренне радовало то, как этот малыш прижимал его грубую руку к своей щеке. Эта рука грела его душу и возвращала временный покой. Его истерзанный дух постепенно успокаивался, и Стен, положив голову на край подушки, закрыл глаза. Вскоре его сознание захватил сон…

Ему снились битвы и задания, где инквизиторы гибли один за другим в сражении против неизвестного одержимого, лица которого они даже не могли разглядеть, прямо в этом здании. Его товарищи отчего-то были безликими, словно поверх каждого лица были надеты маски, и когда они умирали, эти маски трескались, открывая черные гнилые массы, из которых выбирались черви. Вот только Стена это совсем не удивляло, он просто наблюдал и злился, что погибают люди.