— Я, пожалуй, отдохну, Елизавета Давидовна. В сон клонит. Только вы не сидите здесь, а то мне беспокойно.

Лиза поджимает губы, но послушно встает. Достает из кармана фартука серебряный колокольчик и ставит его тумбочку. Тот успевает издать мелодичный звон.

— Если что, позвоните! Буду неподалеку.

Ушла, про газеты забыла. Свешиваюсь с койки и подбираю их с пола. Некоторое время листаю листы рыхлой бумаги. Ничего интересного. Империя живет своей жизнью, и ей нет дела до раненого в голову попаданца. Это, пожалуй, хорошо. В юности хочется стать знаменитым, чтобы тебя все знали и восхищались, с возрастом приходит понимание: суета сует. Чем меньше тебя знают, тем более свободен ты в своих действиях.

Бросаю газеты на пол — спать хочется…

— Немедленно выйди отсюда!

— И не подумаю! Я сиделка и должна быть подле раненого.

— Без тебя найдется, кому сидеть!

— Знаю я, как вы тут сидели. Раненого даже не покормили.

— Он не просил.

— А самой догадаться? Плевать вам на Валериана Витольдовича! Вы не знаете, какой он человек!

— А ты знаешь?

— Лучше вас! Он меня от разбойников отбил, медицине учит. Мы с ним стольких прооперировали. Вам этого не понять!

— И не собираюсь! Выйди, не то позову санитаров, и они выбросят тебя из госпиталя. Отправляйся в кагал, где тебе самое место. Нечего разевать рот на моего жениха!

— Это, с каких пор, он жених?

— С таких. Тебе знать не положено…

Открываю глаза. У койки в позах боевых петухов стоят Ольга и Лиза. Лица раскраснелись, кулаки сжаты, сейчас вцепятся друг другу в волосы. Этого еще не хватало!

— Девочки, не ссорьтесь!

Соперницы оборачиваются ко мне. Глаза горят, лица выражают решимость нанести побои и прочие телесные повреждения. Сейчас попаду под раздачу.

— У меня от ваших криков голова разболелась.

Проняло. Смутились.

— Елизавета Давидовна, оставьте меня с ее императорским высочеством. У нас важный разговор. Видите, у нее папка?

Ольга и вправду прижимает локтем к боку папку из серого картона. Лиза раздувает ноздри — красивый у нее носик! — презрительно фыркает и уходит с гордо поднятой головой. Ольга провожает ее многообещающим взглядом. Не хотел бы я, чтоб на меня так смотрели — Лизу надо спасать. Ольга поворачивается ко мне.

— Что тут происходит? Не успела отвернуться, как эта фифа уже подле тебя. Ты ее позвал?

— Не виноватый я! Она сама пришла.

Шутку не заценили — Ольга не видела этого фильма. Поджала губы и сверлит меня взглядом.

— Я ранен, доктор прописал мне постельный режим. Сиделок выбирать не могу. Кто приходит, тот и сидит.

— И она не замедлила этим воспользоваться. Что у тебя с ней?

— Ничего. Сидела, газеты читала, — указываю на сложенную на тумбочке стопку. Лиза их подобрала с пола. — Я не виноват, что некая девица испытывает ко мне чувства. Повода этому не давал.

— Ладно! — Ольга кивает, подходит к койке и устраивается на стуле. — С ней я позже разберусь. Для начала — с тобой! — она кладет папку на колени и развязывает тесемки.

От ее тона ежусь. Сейчас меня распнут и будут тыкать копьем. И никто не виноват — сам напросился.

— Здесь все твои бумаги, — Ольга достает из папки листы. — Нашлись в архиве медицинского управления фронта. Их переслали туда после того, как тебя перевели в лазарет.

М-да, не подумал.

— Хорошо, что никто не удосужился в них заглянуть. Я это специально узнавала. Смотри! — Ольга протягивает мне лист.

Так… Немецкий язык, готический шрифт. Секретарь ректора Берлинского университета свидетельствует своей подписью, что подданный Российской империи Валериан Довнар-Подляский окончил два курса факультета философии. В науках успевал не шибко, что не удивительно. Некогда моему донору было учиться, он в казино в карты играл.

— Ты говорил, что учился медицине в Мюнхене, — тоном прокурора продолжает Ольга. — Оказалось, что в Берлине и философии. Как это понимать?

— Я врал.

— Почему?

— Позже объясню. Давай другую бумагу.

Огласите весь список, пожалуйста! Интересно знать компромат на себя. Да и объяснение хочется оттянуть. Меня потряхивает. Ольга супит брови, но сдерживается. Забирает у меня свидетельство и протягивает следующий листок. Что тут у нас? Прошение Довнар-Подляского о зачислении его полк вольноопределяющимся. Аккуратные, ровные строчки, стандартный текст. Что с этим не так?

— Почерк не твой, — говорит Ольга, забирая у меня прошение. — У меня есть твои письма. Вот это, — трясет она листком, — писал другой человек.