— Но рыцари, мама, им-то какое дело до нас? И почему ты не назвала меня привычным именем? Раз никто не знает Лафортов… почему Рюмон?

— Если бы рыцари Ирдиона были святы и чисты, какими им полагается быть… Но поверь мне, моя девочка, любые тайны продаются тому, кто хорошо за них заплатит. А рыцари Ирдиона лучше всех умеют подмечать чужие тайны, на то они рыцари. Так что повторю тебе и в третий раз: «Живи незаметно». Чем обыденнее будет для них причина — тем лучше, и красная лихорадка в этом случае лучше мятежа. В Индагаре был барон Рюмон, который и правда умер от лихорадки. А теперь иди спать. И всё забудь. Ты у меня умная девочка, понимаешь, что о таких вещах мы больше говорить не будем.

Лея вернулась в комнату. Дезире давно уже уложила сестёр спать, и только смятая постель напоминала, что ещё до полуночи в жизни Леи всё было по-другому. А вот теперь…

Она — дочь мятежника! Силы небесные!

В народе мятеж называли «Восстанием Чистой крови», но в университете Лея мало внимания уделяла истории и не слишком хорошо знала детали. А вот сейчас ей очень помогли бы книги, но, увы, в замке Милгид из всех книг были только Канон да ещё те, в которых экономка вела учёт провизии, а барон — сборы ренты и записи об урожае. И Лея решила, как только вернётся в Рокну, сразу найдёт книги об этом восстании. Там у неё под рукой целая библиотека университета, и она знает, у кого расспросить о подробностях. А заодно и взять список всех казненных баронов. Пусть мать не назвала имя её отца — Лея и сама его найдёт.

Она прислонилась лбом к стеклу, глядя сквозь него на льющиеся струи воды. Пламя свечи отражалось в окне и растекалось рыжим пятном, и всё, что было видно по ту сторону — прилипшие к стеклу жёлтые листья вяза, сорванные беснующимся ветром.

Не к добру этот ливень посреди осени… Смоет мосты по Суре, или того хуже…

Сердце стучало гулко и тревожно, и Лее было не по себе. Дождь всегда её успокаивал, но почему-то не сегодня. Сегодня за его пеленой ей чудилось что-то страшное, что сдавливало грудь, мешая дышать. Ей показалось, что она стоит на краю большого водоворота или, может быть, лавины, от которой оторвался первый комочек снега. И лучше бы ей задержать дыхание и не шевелиться, иначе сделай она один лишь шаг и эта лавина накроет её с головой. Или утащит водоворот. Откуда пришли эти странные ощущения?

Лея отпрянула от окна, чувствуя, что совсем замёрзла. В голове был сумбур и единственное, о чём она подумала, забираясь в постель — спросить завтра у матери, а знает ли обо всём об этом барон Милгид?

— Лея? Вставай! Просыпайся! — голос леди Милгид раздался почти над самым ухом и вырвал из вереницы беспокойных сновидений.

— Что? Мама? Рано же ещё… Что случилось?

Лея рывком села на кровати, оглядываясь по сторонам. За окном рассвет едва серел, и в комнате было совсем темно. Леди Милгид поставила масляный фонарь на подоконник и повернулась к дочери.

— Одевайся. Нам нужно кое-что сделать, пока все спят, — произнесла она тихо.

— Что сделать? — спросила Лея вскакивая. — Что? Что случилось?

— Ничего не случилось. Одевайся.

Она оделась быстро и молча последовала за матерью по тёмному коридору, а затем вниз по лестнице. Леди Милгид шла бесшумно и быстро, прихватив одной рукой шаль на груди, а другой держа фонарь перед собой и освещая путь. От фигурных прорезей в решётке фонаря по стенам метались пугающие тени, и Лея старалась не отставать и вопросов не задавала. Сердце колотилось оглушительно, и она понимала только одно — что-то всё-таки случилось. Что-то плохое…

Они прошли в подвал, под низкими каменными сводами, мимо бочек с вином и маслом, и окороков, висящих на крючьях. Спустились ещё по нескольким ступеням к потайной двери, которая вела наружу, в ущелье, на каменистый берег ручья.

Зажатый между двух скалистых выступов, он протекал у самого подножья замка, и тяжёлая деревянная дверь, скрытая густыми зарослями ежевики и посконника, снаружи была не видна. Дождь закончился, но напоенный досыта ручей сегодня превратился в настоящего зверя. Вода шумела и неслась по камням с такой свирепой яростью, что даже в подземелье ощущалась идущая от неё холодная сила.

— Я видела плохой сон, — произнесла леди Милгид, отдавая фонарь дочери и отодвигая тяжёлый засов.

Аберте Милгид иногда снились вещие сны.

Об этом она никогда не говорила, но Лея, Фина и барон Милгид знали. После таких снов леди Аберта обычно была молчалива, молилась истово, ставила свечи всем богам, а потом говорила что-нибудь, будто невзначай, но настолько твёрдо и жёстко, что никому и в голову не пришло бы её ослушаться.

…Не ездил бы ты на охоту, Вальду. Не тот завтра день… Скажись больным.

…Не стоит нам пускать на этой неделе никаких людей на ночлег. В горах ещё вполне тепло, и в округе немало стогов с сеном.

Лея помнила, как на следующий день на охоте барона Дрэдфорда сбросила лошадь и кабан насадил его на клыки. И не только барона, но ещё и его племянника и слугу, прежде чем его уложил смертельный удар загонщика.

Или как постояльцы на ночь, с виду вроде приличные люди, закупщики провианта для королевской армии, на самом деле оказались ворами и убийцами.

А сегодня, после ночного визита ирдионских рыцарей, слова матери о том, что она видела плохой, сон прозвучали столь зловеще, что у Леи даже руки задрожали, едва не выронив фонарь.