Да и наркотики –та же хрень. Привести себя в бесчувственное состояние и в этом виде умереть —как-то очень глупо. Потому что ты не жил раньше и сейчас не живешь. Наркота, водка и телки все это работает на наших инстинктах, а когда они просыпаются в тебе, то ощущаешь себя марионеткой, подвешенной на многочисленных ниточках, за которые дергает кто-то тебе неизвестный. Это тоже не имеет никакого отношения к сознательной жизни, делаешь что-то, куда-то двигаешься, только сам не понимаешь куда и зачем. Да обычно тебе и по фиг. Прожил день, да и хрен с ним, завтра будет такой же хреновый новый, и так всю жизнь.

А вот когда завтра может и не быть, начинаешь недоуменно смотреть по сторонам, видеть, как мимо тебя все куда-то и непонятно для чего бегут, ощущаешь, если не оторопь, то странное ощущение всемирной глупости. И такое чувство возникает у всех инвалидов, кому отмерено немного. Они как раз и пытаются жить полной жизнью, пробуют вместить в то небольшоевремя, что им осталось, все, что обычный человек проживает за свою жизнь.

И вот у меня исчезли симптомы фарфоровости, пропали постоянные боли, я уже не боюсь, что моя рука или нога сломаются, когда я случайно задену ими обо что-то твердое. И я перестал понимать, зачем живу. Раньше цель была прожить еще один день, максимум два, и мне было все равно, что происходит рядом: космос ли вокруг, ампы ли, или метро и люди – разница то по большому счету небольшая. Опасно там, и не менее опасно здесь. И люди совсем не белые и пушистые травоядные, а как минимум те же хищники, готовые оторвать голову любому, кто влезет в сферу их интересов. Знаете, сколько раз меня сбивали с ног в метро, потому что двигался я тогда очень медленно, а значит раздражал всех вокруг? Думаете, мне кто-то помог хоть раз подняться? Так увы –не было такого. И вот поднимаешься, смотришь с болью на бегущих вокруг и понимаешь. Что никому ты не нужен. Так что для меня в Москве жить было намного опаснее, чем на космической станции ампов, и моя жизнь на родине была гораздо более непредсказуемой, чем здесь.

Именно это мне и помогало спокойно относиться к происходящему. Да и плевать. Ампы, ивры, арахниды –какая мне разница, кто они и зачем, если завтра сдохну? А вот если я и дальше буду жить, то сразу появляется вопрос, что делать и как. И в принципе можно уже начать истерить — кричать, как все плохо, я так не хочу. А хочу я…

Тут мой взгляд поневоле уставился на яйца. Не хватает мне Вики. С ней мне было проще хотя бы потому, что истерила она, а я был весь из себя спокойный и надежный, как скала. Именно ее истерики держали меня в тонусе, заставляли думать головой, а не отпускать чувства на волю. Интересно, в каком она яйце? Я приложил голову сначала к скорлупе одного яйца, потом второго, и мне показалось, что слышу звук бьющегося сердца, причем в обоих яйцах ритм был одинаковый. Нет уж нафиг! Хрен им меня взять! Будем жить и жить хорошо, пусть недолго. Но недолго это не страшно, я привык, а вот как сделать, чтобы было хорошо? Это уже серьезный вопрос, его без пол-литра краса не решишь, а нет…

С этой мыслью я и заснул, а проснулся от пинка в бок. Знаете, как помогает проснуться хороший пинок в бок? Вот прямо, как животворящий крест в задницу. Я аж подскочил на метр, благо гравитация в корабле поддерживалась примерно на восьмидесяти процентов от земной, и уставился на милую женскую ножку, торчащую из дыры в яйце. Эту ногу я не знал, у Вики она была другая, потолще, посимпатичнее, но надо признать, что и эта тоже была по-своему хороша. Я потрогал пятку, услышал тихий смешок и едва увернулся от нового пинка.

— Эй, кто там в яйце, поаккуратнее будьте, — произнес я. — Тут между прочим люди лежат, отдыхают от тяжелых будней, спят себе, никого не трогают, не надо их по ребрам пинать. Ибо кто нас чем пнет, тот тем обратно и получит.

— По ре-брам пинать, — послышался женской мелодичный голос, верхняя часть яйца отлетела в сторону и на меня уставилось прелестное женское личико. Нежные, алые, пухленькие губки бантиком, ровный, чуть курносый носик, розовые щечки, ниточки бровей, а под ними глаза с густыми ресницами, недоуменно хлопающие и удивленно глядящие на меня. Над ними темные волосы, длинные до пояса. А цвет глаз… И тут я понял, что это не человеческие глаза, они были темно-желтые, как у волков, и главное, у них имелась дополнительных пара век, одни прозрачные, а вот другие, кожистые, обычные, человеческие. Вслед за лицом появились две милые ручки, которые порвали довольно толстую скорлупу как бумагу. Еще один пинок, и передо мной появилась прелестная девица, с хорошей фигуркой,приличного размера грудями, которые вызывали острое желание чего-то еще, и много разной яичной скорлупы.

Впрочем, эти белые, острые куски почти сразу стала поглощать живая ткань пола. Минут через десять ее не стало совсем. На самой девице повисли куски какой-то непонятной белесой ткани, явно органического происхождения. Как говорят в таких случаях – родилась в рубашке, причем, кажется, в ночной. –Ты кто?

– А хрен его знает, -искренне ответил я. – Раньше знал, потом забыл, вроде как человек, но это вроде как, а на самом деле что-то странное. А ты кто?

— Тот же хрен знает, — ответила девушка и даже не улыбнулась, хоть шутка получилась неплохая. – А… вспомни-ла, я чело-век, сам-ка, люблю тебя.

– Как вот так сразу люблю и в постель без предварительных ласок и конфетно-букетного периода? –усмехнулся я. – Даже имя не спросишь?

– За-чем имя? – спрашивала она с какой-то задержкой, запинкой, так раньше считали, что так станут говорить роботы. – Сра-зу постель.

– Имя нужно, чтобы ты меня не спутала с кем-то другим, а вдруг я не тот,

– фыркнул я. – Кстати, тебе оно тоже нужно.

– Ты есть ты, – ответила девушка. –Не спу-таю, ни-кого больше нет. Но если хо-чешь, дай мне имя.

– А чего ж не дать? – я задумался и спел. – А назову я тебя зоренькой, только ты раньше вставай. Я назову тебя солнышком, только везде успевай. Я назову тебя реченькой, только ты дальше теки. Я назову тебя

звёздочкой, только ты дольше свети. Я назову тебя радугой, только ты ярче гори.

Я назову тебя радостью, только ты дальше зови.

– Назовешь Радостью? –тут милое личико исказилось невероятным умственным напряжением, и я понял, что несу что-то не то. –Не понимаю.

– Давай так, -предложил я. – Я придумываю тебе имя, а ты пока в душ сходи, он вон там, а то вся в яичной скорлупе.