Именно Борецкий на одной из первых подобных встреч достал бутылку коньяка и предложил местному строительному начальнику сыграть в излюбленную этим начальником (и откуда только узнал!) игру – шашки. Роль шашек выполняли пятидесятиграммовые стопки – с водкой с одной стороны и с коньяком с другой. Взятие шашки подразумевало выпивание ее содержимого. Борецкий после своего вызвавшего всеобщий восторг предложения в свойственной ему манере ушел в тень, и играть пришлось Манецкому. Эта игра вошла в анналы стройотрядовского движения и навсегда вписала имя Манецкого в историю. Местный начальник одержал поистине пиррову победу со счетом 2:1. В тот год они заработали рекордную сумму, обошлись без травм и прочих эксцессов, и не получили ни одного замечания от районного штаба, так что командир и комиссар были довольны друг другом.

Позже они работали в факультетском комитете комсомола в бытность Борецкого его секретарем. Затем их дороги разошлись. Манецкий прекратил всякую общественную деятельность, за исключением минимально необходимой для характеристики, и ушел в работу и добывание денег для семьи, а Борецкий, попав в «колоду», прыгал с должности на должность и недавно стал заместителем декана. Мимоходом он стал доцентом и даже получил небольшую научную группу, которая была целиком поставлена на сотворение ему докторской диссертации. Несмотря на символическую педагогическую нагрузку, времени на научную работу у Борецкого почти не оставалось и он часто обращался за помощью к Манецкому, отплачивая ему всяческими административными услугами.

Влетев в кабинет к Борецкому, Виталий с порога воскликнул:

– Антон, что за херня? Ничего ж себе подарочек к новому году!

– Не кипятись. Это ты о чем?

– Как о чем?! Ты же приказ подписывал, что мне на картошку надо ехать!

– Первый раз слышу. Накладка какая-то вышла. Мне спустили разнарядку, я ее отфутболил на кафедры, те дали фамилии, Лидочка напечатала, я подмахнул. Я-то здесь при чем?

– Но я категорически не могу ехать. У меня работа…

– Витя, не на митинге, свои люди. Ну кому нужна твоя работа? На занятиях подменят. Скажи лучше, что халтура твоя станет, это другой разговор, но это – твое личное дело, и не могу я тебя на основании этого освободить.

– У меня двое детей.

– Из-за детей мы только женщин освобождаем, да и то не всех. Если бы еще только народился. А Колька твой, не успеешь оглянуться, тебя перерастет и младшему скоро в школу.

«Плохо, когда начальство слишком хорошо тебя знает», – подумал с досадой Манецкий.

– Не могу, понимаешь, не-мо-гу! – развел руками Борецкий. – Я тебя хоть сию минуту из списка вычеркну, но достань замену. Тебя кафедра подала, так пусть они другого человечка засунут. Единственный путь. Договоришься с Яковом Львовичем – сразу ко мне.

– Ладно, попробую, – процедил Манецкий, – кстати, что это такое с расписками выдумали. Издевательство какое-то! Взрослые, солидные люди… – завелся он напоследок.

– Тебе легко говорить! А мне надо двадцать человек сотрудников отправить. Ты думаешь, завтра столько будет? Как бы не так! Шестнадцать-семнадцать – это реально. Остальные справки представят. Мужики – тех радикулит скручивает, а женщины все больше беременеют. Чудо непорочного зачатья: глянут на объявление и тяжелеют на глазах. Готово! Извольте справку! А в былые годы еще пара умников всегда находилась: знать ничего не знали, ведать не ведали, никаких приказов не видали. И смотрят тебе нагло в глаза. А ты говоришь: серьезные, солидные люди.

– Ну что ты так расстраиваешься? – продолжал Борецкий, мягко, но настойчиво провожая Манецкого до дверей. – Съездишь в крайнем случае, отдохнешь. Ты знаешь, какие девочки будут? Молоденькие лаборанточки из второго корпуса. Сам бы подбирал, лучше бы не выбрал, – откровенничал Борецкий, показывая неожиданно хорошее знание списка. – Тряхнешь стариной, – подмигнул он Манецкому, – помнишь, как в Казахстане. Хорошее времечко было…

Заведующий кафедрой, Яков Львович Рентин, быстро остановил излияния Манецкого.

– Виталий Петрович! Я сам сегодня первый день. Это решение принял Владлен Осипович, он оставался на хозяйстве. Я вначале тоже несколько удивился, но его доводы меня убедили. Действительно, такая ситуация, что просто некого послать. Все молодые сотрудники там побывали, а вас, вы не можете этого отрицать, мы берегли, не трогали, входили в ситуацию. Мы же должны соблюдать справедливость! Да и основные занятия у вас именно на втором курсе, который отправляется на сельхозработы, а на оставшиеся мы вам замену найдем, так что кому-то и здесь несладко придется.

– А что лаборантки? – на полуслове прервал он предложение Манецкого. – Мы же не можем оголить студенческие практикумы. Это нас, преподавателей, заменить можно, нас много, а лаборантку… Только одна более или менее свободна, из вашего практикума, ее-то и хотели первоначально послать, но, понимаете ли, не может она ехать, причина у нее уважительная, очень уважительная, справку представила, вот так получается. А за перевод не беспокойтесь, когда это мы рукописи вовремя представляли, да и вообще я до середины ноября занят, оставшиеся главы все равно редактировать не могу, так что все вы прекрасно успеете, – отмел он последний аргумент Манецкого. – Ну что вы так расстраиваетесь? Отдохнете, подышите свежим воздухом.