Я так соскучилась…

И я скучал…

Почему вас не было так долго…

Я был в беспамятстве… и видел вас во сне…

Дитамар оглянулся, и заметил, как несколько слушателей рассматривают их издалека. Он оглянулся и увидел в окно по другую сторону библиотеки раскинувшийся парк, в центре которого стояла большая пирамида из стекла, напоминающая по форме ашуманский храм бога Ашша.

— Вы не покажете мне этот храм науки, миледи Лафорт? — Дитамар махнул рукой в сторону окон. — Кстати, что это за прекрасное сооружение там вдали?

— О! Конечно покажу! И расскажу. Идёмте! — Лея направилась к лестнице, а Дитамар поспешил следом, подальше от любопытных глаз.

Они спустились по лестнице и вышли в парк, по другую сторону от большого здания библиотеки.

— Это сооружение, похожее на огромную пирамиду из стекла — Большая королевская оранжерея, — начала Лея свой рассказ. Когда она говорила о чём-то постороннем неловкость сразу уходила. — А эти деревья вокруг — Королевский ботанический сад и розарий. Ещё двадцать лет назад здесь был просто аптекарский огород. Но Её Величество стала покровителем университета и пожертвовала большие средства на создание этого сада. Теперь сюда привозят растения со всего света, а самые редкие растут внутри этого стеклянного купола. Стекло из Ашумана также пожертвовала королева совершенно безвозмездно. Парифик Беренгар заведует садами и оранжереей и трясётся над всем этим богатством, — усмехнулась Лея. — Здесь уже довольная большая коллекция редких растений.

Они вышли на дорожку, усыпанную белой галькой, по обе стороны которой высились тёмные свечи кипарисов.

— За оранжерей находится фонтан. Когда-то это был просто источник, но его облагородили и одели в мрамор, — продолжила Лея свой рассказ. — Там очень красиво, я вам покажу.

Они гуляли по аллеям, и Дитамар внимательно слушал рассказ о разных деревьях, которые здесь высажены. Некоторые из них пересекли четыре моря, чтобы попасть в этот сад. И почему-то он впервые подумал о том, что это довольно странно: королева пожертвовала денег на сад? С какой стати? Этот купол из стекла размером втрое больше, чем особняк Ландегаров, и стоит он, пожалуй, в десять раз больше особняка.

Он не помнил, чтобы Лейса… Итана…. Та, которую он знал, была щедра хоть на что-то.

— А это — королевский розарий, — они прошли вдоль большой перголы, увитой отцветающими розами, и вошли в зелёную арку. — Её Величество очень любит розы, это она велела его заложить. И теперь парифик Беренгар выводит здесь новые сорта. Идёмте, я покажу вам кое-что.

Лея прошла к большой круглой клумбе. Розы уже в основном отцвели, и лишь редкие сохранившиеся цветы и бутоны напоминали о былой красоте этой клумбы.

— Эти вот — самые лучшие. Гордость парифика Беренгара и всего университета. Королева сама приезжала, чтобы дать им имена, и тут состоялась настоящая церемония! Нас правда не подпустили близко, но мы смотрели на всё из башни астролога, — Лея дотронулась пальцами до алого бархатного бутона похожего на бокал. — Этот сорт называется «Кэтриона». Потрогайте, он похож на плотный шёлк. А вот этот совсем тёмный — «Альберт», и он похож на бархат…

Дитамар почувствовал, как что-то переворачивается в его сознании. Как будто рассыпанная на осколки картинка внезапно начинает складываться. Пальцы коснулись атласной поверхности лепестка, но почти не ощутили прикосновения.

— Кэтриона? Это имя ему дала королева? — переспросил Дитамар внезапно охрипшим голосом.

— Да. Парифик Беренгар даже таблички сделал, видите, у основания каждого куста.

Кэтриона! Проклятье! Проклятье! Какой же он глупец!

Флагман королевского флота носит это имя, тот самый галеон, который возит «особо ценный груз». Этот цветок, словно сотканный из крови и огня, носит то же имя. И это имя что-то значит для королевы. Кто-то очень важный носит это имя. И он только теперь понимает, кто именно!

Проклятье! Какой же он баран!

Кэтриона. Дочь зафаринского ювелира! Ещё тогда, в Лааре, на ужине в честь Туров, в сумерках обеденного зала её лицо показалось ему знакомым. Время стёрло из памяти черты лица Лейсы-Итаны, но тогда он уловил в Кэтрионе что-то…

Там в Лааре, когда она стояла на лестнице, и он извинился перед ней за то, что не надел фрак, он вспомнил их разговор:

«— Не стоит извинений, да и фрак бы испортил это красивое зрелище. Надо отдать вам должное, бой был превосходный.

— Надеюсь, найрэ сказала это не из вежливости?

— Если бы вы плохо владели кхандгаром, уж поверьте, я не стала бы вас хвалить, — улыбнулась она ему снова».

Поворот головы, грация, любовь к поединкам, острый язычок и то, как свысока она смотрела на него, улыбка, смех… Если бы в тот момент он не был так пьян и одержим Зверем, он бы понял. А он не понял…

И этот её пёс! То, как он дрался. Уж точно, не как зафаринский головорез. Его боевой танец был безупречен, почти красив. Это теперь он понимает, что перед ним был танец ашуманской Тени.