Впрочем, я, наверное, поняла почему. Эта квартира была настоящий бомжатник. Из всей обстановки там стоял диван – корабль намного древнее, чем мой, и с дырой, которую невидимый снаряд пробил уже насквозь. Края дыры обожжены. Вместо стола – треснутая фанера, положенная на два кирпича и застеленная продуктовым пакетом. Этот пакет залит грязной водой, и в лужице плавают окурки. Вынутая сидуха от стула брошена на пол. Всюду: на столе, у ничем не занавешенного окна и даже под диваном – пустые бутылки, наверное, штук пятьдесят. Пол собран из кусков линолеума разных цветов и размеров, прибитых друг к дружке гвоздями. А на полу такой слоище пыли с грязью, что видно: от двери до дивана протоптана дорожка! Как тропинка в лесу, я не вру! Это всё, уточняю, в одной комнате. Во второй был такой вонизм, что, я подозреваю, прежние жильцы и их почтенные гости явно туда заворачивали, если спьяну забывали, где туалет. Чтобы из такой квартиры сделать жильё, надо столько бабла, сколько у нас никогда не будет.

Выяснилось, что тут жила моя бабушка. Материна мать. Не знала, что она существовала на свете. Ясен пень, такого бомжа и алкоголичку даже маман стеснялась. Есть же люди, которые позорят ласковые и невинные слова, как «мама», «бабушка». Эта ба…бомжиха сдохла недавно, вот так маман и получила хату. Тут до меня вдруг дошло, как всё смешно.

– А-ах-хренеть! – ржу я и остановиться не могу. – Так ты, получается, ненавидела свою мать так же, как я тебя???

Она застыла и руки трясутся.

– Неправда! – вдруг как закричит. Я никогда за пятнадцать лет не слышала, чтобы она кричала или вообще чем-то возмутилась. А тут у неё голос стал другой. – Я не такая, как она! Я именно против этого… боролась! Я всё делаю, чтобы у тебя жизнь нормальная была!

Тут уже я возмутилась.

– Нормальная??? ЭТО ты называешь НОРМАЛЬНОЙ жизнью? И это так ты борешься? Ты – говно, плывущее по течению!

Я бы матом на неё сейчас пошла, честное слово, так это было лживо, что она говорит. И вот тут, в запале, мне пришла в голову великолепная мысль. Я даже злиться на неё перестала. Как шарик воздушный, до предела надутый, лопнуть не успел: ниточка развязалась, и он резко сдулся.

– Пошла вон, – говорю я ей спокойнейшим голосом. – Ты тут болтанула, что бабка мне квартиру завещала. Я здесь хозяйка. Так вот, пошла вон. И чтобы я в своей жизни тебя больше не видела. Деньги мне на карточку можешь перечислять. А можешь не давать. Сама заработаю.

– Люсенька, тебе же ещё пятнадцать лет, – гундосит она, и из глаз льётся. Ну, на это она легко способна – за этот артистизм ей деньги и дают.

Я сильно толкнула её и дверь за ней закрыла. Эта амёба постояла и ушла, было слышно, медленными оседающими шагами, как ходят старухи с палками.

У меня есть три-четыре дня, пока до неё дойдёт, что случилось, и она побежит жаловаться тёте Оле. Хорошо бы здесь сделать ремонт.

Весь тот вечер я драила свою квартиру. Нашла какое-то вонючее ведро – наверное, бомжиху в него рвало в запое, – отмыла его, налила воды и начала драить полы. С непривычки пролила кучу воды – я в жизни ещё не мыла полов. Надеюсь, не залила соседей – у меня пятый этаж. Настругала мыльной стружки в воду, и через полтора часа вторая комната не воняла ссакой, а в первой дорожка на полу, протоптанная в пыли, почти исчезла. Ночевать на таком диване, конечно, было нереально. И я позвонила Чебурашке.

Чебурашка прибыл через полчаса с огромным пакетом для мусора и раскладушкой, которую он пёр задыхаясь: я же говорила, что он маленький. Мы с Чебурашкой учимся в одном классе в самой стрёмной школе на свете. О ней я ещё расскажу, а может, нет, не стоит она того. Из всего нашего проклятого училками девятого класса Чебурашке, пожалуй, хуже всех. Он не выглядит на пятнадцать лет: как будто пятиклассник по ошибке зашёл со взрослыми дядями и тётями в класс. На голову ниже всех, а кого-то – и на полторы головы, бедный. Мне всё-таки не было бы его жалко, потому что у него есть мать и даже отец (у полкласса с последним экземпляром проблемы), и они (даже отец) иногда ходят на собрания, и сына собой особо не позорят. Но Чебурашка ещё и отсталый. У него двойки и по математике, и по русскому, про английский я уж не говорю, причём с начальной школы. Он не дурак, наверное, потому что в первом классе учился на три и даже четвёрку однажды по математике получил. Он стал отсталым потом, когда школьная программа ушла вперёд, а Чебурашка за ней не успел.

Я уже давно поняла, что школьная программа – как телевизор. Причём чёрно-белый, как улыбка негра в застенках. Училки вещают нам что-то, как с экрана, и, если не успел услышать или понять, – всё, капец, ты отстал. Назад не перемотать, и повтора передачи не будет – я ж говорю, это чёрно-белый телик. В учебниках такая муть, что самому разобраться нереально, даже если вдруг кто-то бы захотел. Как будто языком племени мамбу написано, а не русским. Чтобы училка тебе что-то пояснила – это как если бы с экрана телика кто-нибудь высунулся по пояс и взял тебя за руку! А сами училки твердят как попки: «Если вы чего-то не понимаете – спрашивайте!» Агась, спросишь их. Я раз спросила алгебраичку про то, чего не понимала, – она как заорёт: «Ты что, тупая? Это же э-ле-мен-тар-но!!!» Так это для неё элементарно, а не для меня. И полкласса ту тему тогда не поняли. Больше никто не рискует спрашивать, спасибо.

Поэтому у большинства в классе репетиторы, и не по одному предмету: по матишу точно, по инглишу обязательно. Я лично не понимаю физику и химию, алгебру и геометрию, хоть убей меня. В этих предметах так: если пропустишь, попал на все следующие темы автоматом. Но я – мэтр по инглишу и русскому. Я не учу ни фига, просто у меня талант. К языкам. Наша Кристинка – Кристина Михайловна, англичанка, – говорит, что мне надо поступать на иняз.

На уроке у Кристинки месяца два назад мы подружились с Чебурашкой. Она злая пришла, как всегда, и говорит: «Контрольная. Доставайте листочки».