– Да я и не спорю…

– А откуда ты тропу эту знаешь? Ты ж не местный…

Но Парховщиков ничего не ответил. Вроде как заснул.

Они провалялись на островке до рассвета. Рядом с непотопляемым пограничником Иван чувствовал себя в полной безопасности, потому откинулся и заснул. Спал и Колька, свернувшись калачиком и положив голову на колени к Парховщикову. За немца, что сбежит, никто не беспокоился. Куда ему, в болоте-то?

А твари… Почему-то Лопухин знал, что их не будет больше. Остались они где-то позади. На страшном островке, посреди чертовых бездонных бочагов.

Ивану снились луга. И неистово пахло травами. Он бежал, бежал… Куда-то к недосягаемому горизонту. Не убегал, а просто… От восторга. И бабка, уже покойница, махала ему вслед рукой.

– Что ты, бабушка, стоишь? Пойдем! – Иван тянул ее за собой, как когда-то в детстве. – Пойдем!

– Не могу я, миленький, ножки не идут… – улыбалась бабка.

И Лопухин, опустив глаза вниз, увидел, что она растет из земли, как дерево, как трава вокруг.

– Землица не пускает, – смеялась она и махала рукой. – А ты беги, беги!

И Иван бегал, бегал по траве. До тех пор, пока не споткнулся и не упал прямо перед большой ямой, полной водой до краев. А из воды смотрели на него с лютой ненавистью мертвые немцы. Тянули скрюченные бледные руки, скалились, жутко выкатывая бельма глаз.

– Ты не бойся, – сказала вдруг появившаяся рядом старушка. И Иван узнал ее.

– Пелагея!

– Ты не бойся, – повторила она, уперев вилы в землю. – Бегай. А я тут посторожу супостатов… Чтоб не лезли. Не мешали. А ты бегай…

И снова снились Лопухину травы, пахучие, свежие, удивительные, какие бывают только в детстве. И во сне.

Когда Иван открыл глаза, солнце уже взошло. Рядом, сжавшись, спал немец. Еще дальше сопел Колька. Парховщиков сидел с закрытыми глазами, все в той же позе. На бледном, осунувшемся лице резко выделялась многодневная щетина и круги под глазами. Побелевшие руки сжимали автомат. Казалось, красноармеец даже не дышал.

– Коля… – позвал Лопухин. – Коля!

Парховщиков открыл глаза, будто и не спал.

– Проснулся? Идти пора. Времени мало совсем. А из болота выйти надо. Стреляли мы сильно… Немцы искать начнут. И так леса чешут, как гребешком, а после такого салюта и подавно начнут. – Он осторожно потряс мальчишку за плечо. – Вставай, тезка.

Паренек вскинулся, вскочил на ноги, охнул.

– Болит все…

– Ничего. – Иван толкнул ногой немца. – Это мышцы. Да, мензурка?

Доктор удивленно хлопал глазами и тер лицо. Дышал он с хрипами, тяжело.

– Ты еще простудись мне тут… – проворчал Лопухин. – Куда пойдем?

Парховщиков молча махнул рукой. Иван посмотрел в указанном направлении и увидел бревна гати.

– Опять…

– Я пришел, увидел гать, ах ты ж, бедренная мать!

На сухое они выбрались сравнительно легко. Гать, судя по бревнам, была недавняя. Плотно сбитая и достаточно широкая, чтобы по ней можно было идти по двое. Впереди маячила полоса леса. И вот уже под ногами не пружинящий ненадежный кисель из грязи, торфа и травы, а мох, корни и настоящая земля.

Иван остановился. Присел. Потрогал…

– Никогда бы не подумал, что буду так рад обычной земле. Твердо и ничего не шатается! Хорошо-то как…

– Двигаться надо, – прохрипел Парховщиков.

Он дергал ворот гимнастерки, будто тот давил ему горло.

– Ты приболел, что ли? Хрипишь…

Красноармеец ничего не ответил. Только махнул рукой и двинулся в лес.

Они двигались как и прежде: немец посередине, Иван замыкает, а Парховщиков с Колькой впереди. Мальчишка что-то рассказывал красноармейцу, размахивал руками, но Иван слышал только обрывки разговора.

«Как он нас нашел? – задумался Лопухин, глядя в спину Парховщикову. – Не может быть, чтобы костер… Там огонек был как свечка. Да и выстрелы… слышно, конечно, но… Мало ли кто палит в лесу».

Но рациональное мышление, то, чем гордился в свое время Иван, после кошмарной ночи на болоте дало сбой. И ничего, кроме как принять на веру слова Парховщикова, не оставалось.

Костер. Выстрелы. Слышал. Нашел.

Чего еще?

Погрузившись в размышления, он едва не влетел в спину шедшему впереди немцу.

– Приехали.

Они остановились перед небольшой лесной тропой.

– Тут, ребята, наши дорожки расходятся, – прошептал Парховщиков. – Сами вы дальше. Сами. Без меня.

– Погоди, Николай… – Лопухин попытался найти какие-то слова. – Погоди! Может… Может, мы с тобой пойдем? Или ты с нами? Ерунда же какая-то получается! Куда ты один? Да больной еще…

Парховщиков вдруг улыбнулся.

– Нет, Ваня. Ты иди. У нас с тобой сейчас приказы разные. И нарушать их нам с тобой никак нельзя. Сам понимаешь.