Шрифт:
И тут же солгал, чтобы не порвать эту связь, установившуюся между ними:
— Я навел кой-какие справки…
— Это ведь, должно быть, вовсе не трудно! — возразила она.
Звучали ли в ее голосе горечь, отчаяние? Me открылся ли перед ней какой-то совсем новый мир?
— Хотите, я принесу вам что-нибудь поесть? Ему так хотелось сходить для нее на рынок с продуктовой сеткой, как это делал Блини.
— Я уже все купила.
— Значит, вам ничего не нужно?
— Спасибо, ничего.
Она читала или делала вид, что читает. Признание, сделанное ею утром, ничуть не приблизило ее к нему. Напротив, она выбрала его именно потому, что он был для нее самым чужим человеком, которому можно сказать решительно все, так как это не имеет никакого значения.
Владимир спустился к себе. Чуть позже он услышал шаги на палубе и, высунувшись из люка, увидел, что пришла сиделка.
Мадмуазель Бланш казалась взволнованной. Она уселась на крышу рубки, лицом к Элен, и стала шепотом ее расспрашивать. А Элен оставалась спокойной и не отводила глаз от книги.
Сиделка на чем-то настаивала, Бланш, видимо, встревожило это неожиданное спокойствие, она озарилась, будто стараясь найти его причину. И наконец заметила Владимира, не успевшего еще закрыть люк.
Было далеко за полдень, когда он решил пойти к Политу. Элен уже не было на палубе, — видимо, она готовила себе обед в салоне. На молу никого не было — все обедали.
Владимир совсем не думал о сиделке, как вдруг, войдя в ресторан, увидел ее в уголке, сидящей в ожидании кого-то.
— Мсье Владимир! — позвала она. Он уселся с ней рядом и пожал плечами, увидев, как погрустнела Лили, решившая, что это любовное свидание.
— Скажите правду. Она говорила с вами?
— Почему вы так думаете?
— Не лгите. Что-то, несомненно, произошло сегодня. Она стала совсем другой…
Сиделка всматривалась в его лицо. Эта тоже презирает его от всей души!
— Не знаю, что вы хотите сказать…
— Неужели? И вы уверены, что она не просила вас о чем-то, на что вы не согласились?
На ее лице появилось угрожающее выражение.
— Не понимаю.
— Надеюсь. Тем лучше для вас. Ведь если вы это сделаете…
Она встала.
— Вот и все, что я хотела вам сказать. Если вы не поняли — ваше счастье. В таком случае попрошу вас забыть этот разговор, а главное — никому о нем ни слова. Но я по глазам вижу, что вы лжете…
Она вышла. Кое-кто посмотрел ей вслед, так непривычно сурово было ее лицо в этом зале, где всех занимала только еда и выпивка.
— Что вы закажете? — спросила Лили. — У нас сейчас рубцы…
С этой дурочки станется сейчас пойти на кухню, чтобы там поплакать!
Глава 8
— Мсье Владимир!
Лицо русского парня не дрогнуло. Голос повторил громче:
— Мсье Владимир! Месье Владимир!
Только на четвертый раз что-то шевельнулось в этом лице, как бы намекая, что Владимир уже в пути, уже уходит из далекого мира, в который был погружен.
— Мсье Владимир!
Лицо было опухшим, красным и залито потом. Глаза медленно приоткрылись, бесцельный взгляд никак не мог сосредоточиться на шофере, сидевшем на корточках возле люка.
— Чего надо? — пробормотал непослушный язык.
— Хозяйка вас требует.
Владимир все еще не мог проснуться. Он повернулся к стенке, подтянул ноги к подбородку, вздохнул, закрыл глаза…
— Эй, мсье Владимир!
Одним рывком Владимир выпрямился, сел на койке, потер ладонями лицо.
— Который час?
— Десять минут шестого.
— Шестого? Утра? Вечера?
Он это сказал, сам не понимая своих слов, и удивился смеху шофера.
— Ну, вы даете! Здорово приняли вчера, верно? Пять часов дня и еще десять минут, если угодно! Давайте в темпе, хозяйка сегодня не в настроении. Смотрите не завалитесь опять в койку!
Владимир что-то проворчал, Дезирэ отошел, и в люке снова заголубело небо. Пять часов дня! Значит, того самого дня, когда он проснулся, замерзший, окостеневший, в пляжной кабинке…
Потом постель сиделки, унылый запах ее простынь… Потом — Элен, потом…
Как бы то ни было, сегодня вторник, день мсье Папелье и его вечного шелкового костюма. А также день, когда у Полита на обед рубцы!
Дезирэ ошибался, думая, что Владимир все это время проспал. Всего-то он, должно быть, спал в течение последних нескольких минут. Все остальные часы он, закрыв глаза, но чувствуя в то же время светлый квадрат люка, блуждал в иных, залитых солнцем странах, охваченных душной, лихорадочной дремотой, вроде того сада в раннем его детстве, когда он заснул на солнышке, а его мать…