— Ты сердишься? Ну не надо. Ты же знаешь, как мне плохо живется… Глупо такое говорить, но ты-то ведь знаешь! Только двое меня хорошо знают, ты и Папелье… Он уж до того хорошо меня знает, что выбирается сюда раз в неделю, а остальное время живет себе в Ницце.

Владимир рассматривал свои руки.

— Да что с тобой такое? — воскликнула она.

Что с ним такое? Ах, если бы она догадалась! Что с ним такое? Да просто минуту тому назад, когда он стоял, опираясь на перила балкона, глядя в сад, где в кустарнике сгущались тени, ему внезапно пришло в голову такое простое решение…

В мире все было спокойно. Вселенная притихла и погрузилась в дремотную полутьму. И только этот крикливый голос сотрясал прозрачный воздух. Эта женщина кривлялась, лежа на кушетке, вытянув левую ногу в гипсовой повязке.

Как легко это сделать! Он убьет ее, и ничто не нарушит тишины, только круги пойдут, как бывает, когда бросишь камушек в воду; круги пойдут все шире и затеряются в бесконечном пространстве…

И тогда — конец! Всему этому — конец! Как же он раньше об этом не подумал?

Все станет чистым, как прежде. Он отыщет Блини, и они заживут, как когда-то прежде, а по вечерам включат купленный ими граммофончик…

— Хватит тебе пить…

Он нарочно сделал еще глоток.

— Отдай мне бутылку.

Оказывается, она пить и не собиралась. Бросила бутылку через перила, разбила. Тогда Владимир все так же спокойно, но с трудом держась на ногах прошел через пустую темную спальню, спустился в буфетную, взял другую бутылку в холодильнике. На кусочках льда лежал острый ножик для скалывания льда, Владимир посмотрел на него, но не взял.

— Владимир, — шепнул кто-то, когда он уже шел к лестнице.

Эдна, в халатике, стояла у приоткрытой двери своей комнаты.

— Она все еще злится на меня?

Эдна не поняла, почему он вместо ответа улыбнулся широкой, совсем младенческой улыбкой.

Минуту спустя он опять сидел в плетеном кресле возле Жанны Папелье и спокойно наполнял свой стакан.

«Если глаз твой причиняет тебе вред, вырви и брось его прочь…»

Почему Владимир никогда раньше не вспоминал этого? Он ведь помнил Евангелие, помнил Экклезиаста. Где же это сказано, что единственное непростительное преступление — обидеть ребенка?

А она все говорила! Это невероятно — она все говорила! Может быть, от усилившейся тревоги?

— Послушай, дружок… Хочешь, когда я вылечу лапу, уедем куда-нибудь вдвоем? Например, в Швейцарию, высоко в горы, где только снег и чистый воздух.

Ему хотелось ответить: «Слишком поздно!» Но он все улыбался. Ему казалось, что от него самого исходит покой этого вечера. Он снова видел Блини и Элен в салоне яхты, возле стола, где лежала колода карт. Блини хохотал, хохотал, как невинный младенец из Священного Писания. Лгал, как дети лгут! Хотел Элен, как ребенок хочет игрушку!

— Налей мне!

Он налил. Она посмотрела на него снизу вверх — ведь он стоял, а она полулежала.

— Ты сердишься за то, что я сейчас тебе сказала?

— А что ты мне сказала?

Самое странное, что он произнес эти слова по-русски и сказал ей русское «ты». Она поняла, он ведь кое-чему обучил ее на своем языке.

— …что ты слишком труслив, чтобы меня бросить…

— Нет!

— Неужели ты можешь уйти от меня, работать как другие, жить как все, кого мы видим на улице? Сейчас — да! Сейчас он все может!

— Знаешь, Владимир, я ведь люблю тебя больше, чем если бы ты был мне сыном.

Начинается нытье! Как всегда, стоит ей напиться. Скоро расплачется.

— Когда я была маленькой, я хотела быть прачкой. Понимаешь, у меня нет честолюбия! Мне хотелось расстилать белые простыни на садовой траве, взбивать мыльную пену руками, закатав рукава…

Он отвел глаза.

— Пойдем в комнату, если хочешь, — сказала Жанна, повернувшись к темной спальне.

— Нет…

Нет! Здесь будет лучше! Он сам не понимал, чего он ждет Ему подумалось, что утром, когда он проснулся в пляжной кабинке, ему ничего такого и в голову не приходило.

А Лили? Должно быть, пошла в кино. Ни о чем не догадывается. Никто ни о чем.

— Собственно, самый счастливый — это тот, кто не думает.

Он устало вздохнул. Слишком много она говорит. И вечно одно и то же. Внизу, в гостиной, зажегся свет, очевидно, Эдна туда спустилась.

— Обещай, что никогда меня не бросишь, Владимир, дружок ты мой!

Он снова встал в нерешительности. Морщины Жанны Папелье растворились в полутьме, но тревога заполняла ее глаза.

— Что тебе?

А он просто подходит к ней. Лицо его сейчас было лицом безумца или ясновидца. Он только сейчас заметил на светлом небосводе, еще хранившем отблески солнца, серебрящуюся луну.