Стас вернулся один. Послышались шаги, резко распахнулась дверь, он сорвал с нее бумажку и грохнул этой дверью так, что у меня в ушах зазвенело. Не понравилось мне все это. А еще больше - выражение его лица. На нем лежала печать страшной усталости - или не менее страшных угрызений совести, этот как посмотреть. А смотреть и гадать у меня больше не было ни малейшего желания.

Я отступил, пропуская его, когда он пошел к своему столу, но тут же материализовался (вот с первого раза вышло!) и негромко кашлянул у него за спиной.

Он мгновенно обернулся, отскочив в повороте в сторону и ухватив стул, с которого посыпались какие-то папки. Я инстинктивно тоже дернулся - в другую сторону, под прикрытие дивана. Несколько мгновений мы - по-моему, в равной степени ошалело - смотрели друг на друга.

– Кретин!
– вдруг заорал он.
– Ты раньше не мог явиться?

– С какой стати я должен к тебе являться?
– мгновенно ощетинился я.

– А с той стати, - ничуть не сбавил он тон, - что мне уже неделю приходится всем твоим врать, что у тебя все в порядке! Да еще и убедительно, чтобы они там бунт не подняли.

– Какой бунт?
– от неожиданности опешил я. Вот как-то иначе я себе этот разговор представлял.

– Всеобщий, - уже чуть тише рявкнул он.
– Или ты, умник, решил, - язвительно прищурился он, - что хоть кто-то там поверит, что это случайная авария была?

– А вот об этом хотелось бы поподробнее, - медленно произнес я, решив, если уж так сложилось, распутывать этот клубок с самого начала.

– Вот и мне хотелось бы, - добавил он в голос сарказма, - причем с самой первой минуты. Очень мне хотелось бы знать, из-за чего мне пришлось всю вину на себя брать, каяться, голову пеплом посыпать, репутацию - безупречную, между прочим - под удар ставить, пока ты в своих апартаментах отлеживался, в тишине и покое.

Я отлеживался? В тишине и покое?! Я вдруг понял, что хватаю ртом воздух - чтобы хватило на все эпитеты, которые я за земную жизнь наколлекционировал.

– Ну давай-давай, - ядовито процедил он сквозь зубы, - расскажи мне про раскаяние и угрызения совести. Это ты своему начальству можешь что угодно впарить, а мне не надо. Не первый день тебя знаю.

– Еще раз, - выдохнул я, как раз воздуха хватило.

– Ты еще издеваться будешь?
– снова взвился он.
– Опять погеройствовать захотелось, а расхлебывать снова мне? Ты почему на связь не выходил?
– грохнул он кулаком по столу.

В голове у меня что-то стало проясняться. Ну, это если прояснением считать густой туман вместо полных потемок.

– Ты вызывал меня?
– на всякий случай уточнил я.

– Да!
– театрально развел он руками.
– Всю неделю! Каждый день! По десять раз в день! И напрямую, и через ваших. Но мне же сообщили, что ты попросил уединения, - он почти выплюнул последнее слово.
– Чтобы подумать. Ошибки свои, так сказать, осознать. А может, нужно было думать до того…

– Подожди, - остановил я его, и методично, пункт за пунктом рассказал ему о своем заточении, попытках связаться с ним, или хоть с кем-то, разговоре с моим руководителем, внештатниках, преградивших мне дорогу к нему, всех моих ухищрениях, чтобы обойти их…

С каждым моим словом лицо у него все больше хмурилось, а при упоминании о посте внештатников он и вовсе почти зашипел.

– Ладно, сочтемся, - пробормотал он, обращаясь явно не ко мне, и добавил, мотнув головой: - С этим я разберусь. Тут такой кипеш первые дни стоял, может, какие накладки и вышли. Но ты мне можешь, наконец, объяснить, - снова завелся он, - какого лешего ты вообще в тот день за руль сел? Как тебя под мою машину занесло?

– Да откуда я знал, что там твоя машина будет?
– заорал наконец-то и я.
– Что вы там вообще делали? Ты меня не мог предупредить, чтобы я в объезд поехал?

– Так я же тебе звонил!
– снова засверкал он глазами.
– Как только вы из города выехали! Но ты же трубку бросил!

У меня перед глазами вдруг замелькали обрывки картин из того последнего дня. Точно, он мне звонил. Но я машину уже с трудом удерживал и сказал ему, что перезвоню. И Татьяне кто-то звонил. Марина, сказала она мне. И она на тот звонок даже не ответила…

А потом я увидел ее руку в перчатке на моей, вцепившейся в руль, и внезапный, резкий поворот этого руля отнюдь не по моей воле…

– Стас, - очень медленно, очень с расстановкой начал я, - скажи мне пожалуйста … пожалуйста, что это была за операция?

Он смешался. Отвел глаза. Пожевал губами. Впервые в этом разговоре. Впервые на моей памяти. И это испугало меня больше, чем его яростный крик, сверкающие глаза и грохот сжатого кулака по столу.

– Давай-ка присядем, - сказал, наконец, он, и мне стало совсем не по себе.

Я слушал его, категорически отказываясь верить своим ушам. Задача по устранению Игоря и Дары с земли, поставленная ему высшим руководством. Планы по очистке их памяти. Его размышления, как сделать это с минимальным ущербом для них. Категорический запрет ему посвящать в эти планы любого из нас. Его выход на Марину как лицо, наименее связанное с детьми.