Качая головой, повторяю:

— Я же сказала, что скучаю по маме! Да вы сами признались, что, когда ваша мама умерла…

— Я скучал, но не плакал, — обрывает он меня. — Что толку? Ее все равно не вернуть.

Он сочувственно улыбается.

— Но не волнуйся, Гермиона, — медово-бархатным голосом продолжает он. — Я понимаю, что твое поведение вполне естественно, учитывая обстоятельства.

Я действительно не хочу, чтобы он называл меня Гермионой. Грязнокровка было бы куда уместнее.

— Кроме того, — добавляет он, — беременность обычно является причиной частой смены настроения. Наверное, поэтому тебе трудно держать свои эмоции под контролем.

О… о господи.

Ком подкатил к горлу, перекрыв кислород, и я не в состоянии сделать даже крошечный вдох.

О боже.

Нет. Нет. Нет.

В голове вовсю надрывается протяжное оглушительное нет, заглушая сердцебиение, которое, кажется, окончательно парализовано страхом.

А он лишь улыбается, и это ужасно.

Глотнув побольше воздуха, с отчаянием выдыхаю:

— Я не понимаю, о чем вы говорите…

— Ох, думаю, понимаешь. Я неплохо научился читать знаки за годы жизни; в конце концов, у меня трое детей. И да, у меня есть жена, — улыбаясь, отвечает он на незаданный вопрос. — В это так трудно поверить? У твоего похитителя тоже есть жена, но, полагаю, это принять сложнее после того, что он сделал с тобой.

Иисусе! Господи, дай мне умереть сейчас же.

Все еще может обойтись. Может… станет…

— На чем я остановился? Когда моя жена ждала ребенка, она вела себя точно так же, как ты сейчас, — охотно продолжает он. — Она чересчур оберегала свой живот, постоянно прикрывая его, и ты делаешь точно так же, я видел это. А частые обмороки? Ну, она реже теряла сознание, но я понимаю, что твои условия куда хуже, так что…

В голове ни единой мысли. Пустота. В отчаянии осматриваюсь вокруг: дверь, Эйвери, ванная… Боже, мне не уйти.

Но даже если бы я могла сбежать… он уже знает.

Не раздумывая, поворачиваюсь и бегу в ванную; может, удастся запереться там и дождаться, пока не придет Люциус, чтобы в очередной раз спасти меня. Я почти у двери, еще чуть-чуть…

Невидимая сила тянет меня назад, и я врезаюсь спиной в стену и вскрикиваю от боли, ударившись головой. Пробую пошевелиться, но я словно прикована к стене. Господи, что же делать?

Эйвери встает передо мной, не касаясь, не приближаясь, а просто пристально глядя на меня с блуждающей улыбкой.

— Отпустите меня! — истерично выкрикиваю я. — Вы не имеете права!

— О, а я-то думал, у нас милая беседа, — спокойно поизносит он. — Правда, Гермиона, я рад за тебя. Дети — это то, ради чего стоит жить…

— Я не беременна! — шиплю я. — Не знаю, откуда вы взяли всю эту чепуху, но вы точно ошибаетесь!

Он смотрит мне прямо в глаза, и я не успеваю опомниться, как чувствую чужое проникновение в свой разум… о боже…

— Беременна, — мне кажется, я слышу металл в его голосе. — Не делай из меня идиота, Гермиона. И не лги мне. Я этого не люблю.

Этого хватает, чтобы заткнуть меня. Закрываю глаза; он не знает, кто отец ребенка, и разрази меня гром, если я помогу ему докопаться до истины.

Внезапно мои глаза открываются против воли — эта сволочь использовала какое-то заклинание. Наши взгляды встречаются, и у меня нет иного выхода, кроме как смотреть на него в упор…

Люциус никогда не заставлял меня держать глаза открытыми. Даже он не смог пересечь эту черту.

— Оставьте меня, прошу вас, ради бога…

— Силенцио!

Теперь я не могу даже говорить. Замечательно!

— Ты не идешь мне навстречу, так что я вынужден применить силу, — шепчет он. — Предупреждаю, я не люблю плохие манеры, особенно от такого примитивного существа, как ты.

Закусив губу, чувствую на языке кровь.

Он это видит, но ему все равно.

— Сейчас я хочу знать, чей это ребенок? — тянет он. — Насколько я знаю, кандидатов не так уж и много. Так кому же оказана эта… честь?

Нет. Нет. Господибожемой НЕТ!

Стараюсь думать о чем-то другом, о чем угодно, но только не о Люциусе. Не буду, не буду, не буду…

— Естественно, не мой, — на выдохе констатирует он, посмеиваясь, и… «Его смех звучит довольно приятно», — невольно отмечаю я. — Даже если бы дело было не в твоей грязной крови, я все равно считал бы, что овчинка выделки не стоит. Уж прости, дорогая, но ты далеко не красавица, сама знаешь.