— Ты как головная боль, которую простой таблеткой не заглушить. Вот кто ты такой, Антонио ди Маджио, — спустя где-то минуту молчания заявил Гримани. — Но порой даже боль бывает полезной, напоминающей о необходимости лечения. Слишком долго мы, Катандзаро, оставались в тени, послушно следуя приказам. Так было нужно, и я сам настаивал на необходимости подчинения. А сейчас у меня в руках ключ к сейфу, внутри которого нечто ценнее золота. Ты прощён за проявленное своеволие, будущий капореджиме семьи Катандзаро.

— Моя благодарность не знает границ, дон Стефано. Позвольте выразить…

— После выразишь. Для начала прибери за собой. Комиссар, судьи… Сделай это так, чтобы нас было сложно обвинить. Сможешь — будешь капо сразу. Нет — год буду гонять тебя как паршивого пособника, не снимая обязанностей по обучению солдат клана. Всё понял?

— Конечно, босс.

— Тогда… — тут Гримани о чём-то сильно задумался, после чего, скорчив саркастическую такую гримасу, добавил. — Нет, не всё. Раз уж моя любимая, но проблемная внучка ввязалась в то, во что ей не следовало, а ты не позаботился о том, чтобы сразу отправить её домой… Будешь охранять её. И удерживать от глупостей, которые она так полюбила совершать. Теперь любой её проступок будет твоим упущением. А с тобой, моя маленькая Джулия, я хочу поговорить без посторонних. Вы оба, вон отсюда.

Рикконе вымелся так быстро, как будто его тут и не стояло. Я же, покидая комнату, подмигнул девице и подбодрил парой слов:

— Через сотни километров не отшлёпают. Хотя надо бы. Наверно… иногда.

Сдавленный рык Джулии и сухой смешок патриарха Гримани были последним, что я услышал, закрывая дверь, ведущую в комнату. Пускай побеседуют по-родственному, это при любом раскладе не помешает. Я же подумаю, как расценивать только что услышанное. Местами ожидаемо, местами неожиданно. Дела, однако!

— Тони, ну ты и вляпался. Тебя можно поздравлять, но тебе же и посочувствовать, — произнёс Рикконе, покачивая головой, одновременно ища бутылку, которая тут точно имелась. Хорошая такая, пузатенькая, полная не абы чего, а крепкого рому. Пусть Бернардо и пил всё, что горит но порой предпочитал то одну разновидность, то другую. Сейчас вот эту, хм, самогонку из сахарного тростника.

— Капореджиме и Джулия, да?

— Это не женщина, это диавол во плоти и блудница вавилонская, — вздыхая, мафиозо воевал сперва с пробкой, потом с собственной жадностью, из-за чего чуть было не перелил напиток в стакан. — Хороший ром… крепкий, забористый.

— Мы о Джулии.

— Ах да, Джулия…

Пока Рикконе собирался с мыслями, я, отдёрнув штору, смотрел на идущий за оконном дождь, смывший с улиц практически всех людей. Да и машин в этом сонном пригороде было немного. Почти что пустота и тишина, которые порой так полезны для восстановления душевного равновесия. Примерно на такую улицу выпал с восьмого этажа Физикелла. Разумеется, после того, как собственноручно написал признание-обвинение, в котором черным по белому излагалось и юридически заверялось склонение бедного гражданина к лжесвидетельству лично инспектором Марко Скитари и опосредованно — комиссаром Альдо Балдуччи. Судьи Сильвио Моро и Джузеппе Карриди также упоминались, но совсем уж косвенно, ибо «не хочу обвинять тех, кто, вполне возможно, и не причастен к этому преступлению, поскольку инспектор и комиссар лишь упоминали их как свою поддержку».

Сокрушительный удар сапогом по яйцам. Только вместо чисто физических частей организма выступало их влияние в высших сферах власти. Там ну очень не любили подобного рода проколы, которые, помимо всего прочего, становились достоянием прессы. Ведь как это выглядело в варианте, предоставленном гиенам пера? Отморозки из ДИА и покровительствующие им судьи затравили бедного компьютерщика, угрозами и шантажом заставляя его дать показания, не соответствующие действительности, на свою девушку. Просто та, волею случая, оказалась рождённой в семье сицилийских мафиозо. Только вот по любому закону наличие родственников, что не в ладах с законом, не есть уголовное преступление. Ой какая хорошая тема была… и нутром чую, раскручивать её будут долго. А если пламя начнёт утихать, всего то и требуется, что подбросить энную сумму, дабы костёр вновь как следует разворошили.

— Она не хочет быть просто внучкой дона Стефано, — собрался наконец с мыслями Бернардо. — Я тут не раз говорил с Гвидо и Карло, они мне многое порассказали. И другие тоже иногда болтали… разное. Она недолюбливает братьев, особенно старшего, ей ничего нельзя приказать. Родители, как мать, так и отец, пытались, но Джулия сбегала при попытке ограничить свободу. Даже пырнула кухонным ножом одного из тех, кто должен был её… поучить. Это в двенадцать то лет.

— Какие дивные побеги расцветают в саду семьи Гримани. Впечатлён.

— Побеги… Если розы имеют шипы, которые немного колют руки садовника, то этот цветок растет среди спиралей колючей проволоки. Дон Стефано её многим пытался поручать, никто не выдерживал. Её же нельзя трогать, а сама она может «тронуть» кого угодно и за что угодно. Скорее бы замуж её выдали!

— Без желания невесты? — хмыкнул я. — Сомнительно. Если я верно понял характер этого дикого цветочка, она скорее на брачном ложе не то зарежет нежеланную персону. Не то сперва кастрирует, а потом уже зарежет. Или оставит… непонятно только, что для бедолаги будет худшим исходом.