Одни лишь уральские казаки сохранили верность присяге, но набралось лампасников едва тысяч пятнадцать. Не в силах противустать красному железному потоку, казаки выбрали себе атаманом Владимира Сергеевича Толстова, и порешили уходить в Крым, к Деникину. Добрались только до берега Каспийского моря, где узнали, что Деникин сам давно в Лондоне, что Зимний Поход завяз в Украине, как топор в березовой чурке, и что англичане более не присылают ни патронов, ни одеял, ни сапог — а без того воевать, паче же победить большевиков, нет никакой надежды. И что новые рты в голодном, хоть и царском, Крыму никто не ждет.

Предлагать службу коварным англичанам, засевшим в Баку, казаки побрезговали. Уральцы не нашли ничего лучше, чем отправиться сухим путем в Персию, по восточному берегу Каспия. К тому времени наступила уже осень, и вал красноармейского наступления прокатился по Сибири до Тихого Океана, и обратным ходом вернулся в Туркестан и Семиречье. Идти казакам пришлось по соленому безводью, в лютые осенние ветра и ночные заморозки. До форта Александровский на полуострове Мангышлак из пятнадцати тысяч добралось чуть менее двух, а пока дошли — со всех сторон уже оказались красные. Девять из десяти походников — по большей части, бабы с детьми да увязавшиеся за казаками Гурьевские мещане — не в силах дальше переносить ужасы похода, попросту сдались комиссару Микояну.

Осталось чуть более двухсот непримиримых уральцев; поздней ночью выступили они с войсковыми знаменами Уральского Казачьего Войска в накатывающую зиму и через два месяца, оставив по пути еще полсотни тел, все же добрались до Персии. Там уже пришлось им не до жиру, и пошли они в службу «белым сахибам» для охраны путей из Пакистана в Индию, а оттуда в Китай, а оттуда еще дальше — так что Владимир Сергеевич Толстов умер своею смертью через много лет в австралийском городе Брисбене, и более с тех пор никогда уральских казаков на Земле уже не бывало.

Лишившись верных бойцов, сам Колчак пропал без вести. Кто говорил: продали его эсерам свои же охранники, выкупая собственные головы. Кто возражал: уплыл Колчак за море, да в бурю потонул. Третьи говорили, что вынырнет еще Колчак в Харбине и Порт-Артуре, все же русские то города, что бы там ни говорили косоглазые — а тогда уже большевички кровавыми слезами наплачутся!

Но нигде не всплыл Верховный Правитель, даже не булькнул. И вся громадная Сибирь упала в руки Совнаркому за одно недолгое северное лето. Не то, чтобы вовсе без крови, и не то, чтобы вся до былиночки — еще долгие годы скитались по дебрям не смирившиеся «атаманы» и «батьки» — но вдоль железной дороги, до самого Владивостока, установилась власть Советов.

И не один банкир или крупный заводчик, или просто буржуй-рантье, живущий с процентов по вкладу, прикусывал губу, глядя на глобус. Тем летом неизвестно кто выбросил в продажу новый, «красный» глобус, выкрашенный алым от Северного Моря до Тихого Океана, и словно бы подплывающий багряными потеками там, где китайские интернационалисты возвращались домой небольшими группами по две-три дивизии.

Домой хотелось не одним лишь китайцам. Кубанские казаки, а с ними Дикая Дивизия, с первой травой порешили двигать на Кавказ обратно, только вот отпускать их никто не собирался: войск Белому Движению и без того катастрофически не хватало.

Белый генерал Михаил Дроздовский привёл из Румынии около двух тысяч человек. Примерно по столько же добровольцев было изначально у Михаила Алексеева с Лавром Корниловым. А основная масса просто не хотела воевать, включая очень значительную часть офицерства. Пройдя от Перекопа до Киева, добровольцы Зимнего Похода с ужасом увидели, что в том самом Киеве офицеры служат официантами. Мало того, при форме и всех наградах — «так больше подают-с!»

Вот и не завоевал Украины барон Врангель. Удержались белые лишь на малом плацдарме, от Канева на севере до Кременчуга на юге. Там-то и зимовали казаки Улагая, а с ними шесть полков Конной Дивизии Кавказских народов. Белая область запирала Днепр наглухо, и понимал всякий, что большевики рано или поздно начнут ломать оборону.

Анклавом правил генерал от инфантерии Кутепов, строгой дисциплиной и справедливым судом добившийся того, что самое имя Кутепова сделалось нарицательным. Для последних патриотов Белого Дела оно означало верность долгу, спокойную решительность, напряженный жертвенный порыв, холодную, подчас жестокую волю и непременно чистые руки, чем в те времена очень мало кто мог похвастаться.

Выбранный командующим взамен отозванного в Крым барона Врангеля, генерал Кутепов тогда же получил и право носить форму всех лучших полков Белой Армии, так называемых «цветных» частей, чем беззастенчиво пользовался под настроение.

В белой фуражке с синим околышем, под синими погонами Алексеевского «партизанского» полка, генерала Кутепова никогда не видели.

В форме Дроздовского полка — красная фуражка с белым околышем, красный погон — генерал всегда улыбался, раздавал поощрения, хвалил и угощал из собственной фляжки, умудряясь при том не скатываться в панибратство.

Когда появлялся в Корниловской форме — фуражка красная, околыш черный, погоны черно-красные — то настроение имел нейтральное. Царапал в блокнот плохонькие стихи, порывался вешать интенданта — но всякий раз отказывался от затеи. Где взять нового начальника тыла, не у красных же просить?