А уж когда Кутепов шагал по брусчатке разоренного Кременчуга или Канева в форме Марковского полка, в белой фуражке с черными околышем, с угольно-черными погонами, под которыми год назад уже маршировал с Дона до самого Екатеринодара на Кубани, а потом обратно в Ростов-на-Дону… Всякий прятался кто куда, лишь бы не попасться ему на глаза, и не угодить на гауптвахту.

Особенно же от щепетильности пехотинца-Кутепова страдали горцы Дикой Дивизии, отягощенные награбленным куда более, чем оружием. Воевали кавказцы превосходно: численность одних только захваченных ими пленников превышала в четыре-пять раз численность всех шести горских полков. Среди своих горцы блюли строжайший этикет и выражали неподдельное уважение к старшим, искреннее почтение к братьям по оружию. Так, адъютант кабардинского полка за обедом подсчитывал офицеров, и, если выходило больше мусульман, то все обедали в папахах, если же более православных — то с непокрытой головой, уважая тем самым обычаи каждого народа.

Что же до мира вне пределов дивизии, то храбрость ее всадников совмещалась с вполне первобытными нравами и с крайне растяжимым понятием о военной добыче. После содеянного на Украине никто из горцев не ждал ни милости, ни жалости, так что переговоры о свободном проходе даже не начинали.

Под хмельной мартовский ветер горцы и кубанцы ловкой вылазкой отбили здоровенный табун лошадей у буденновских пастухов, не вовремя расслабившихся от скорого конца войны. Казаки пригнали коней в Кременчуг, навьючили снятое с убитых золото. Нагайками разогнали пехотный патруль, пытавшийся удержать от бегства последнюю надежду плацдарма. Набежавших на крики слащевских штурмовиков нагайками распугать не вышло. Их горцы попросту изрубили и стоптали.

Казаки перекрестились на обгрызенные снарядами колокольни закопченых церквей, прорвали кольцо на востоке, и слитной массой покатились через махновские земли к Ростову-на-Дону. Точно как зимой на правом берегу, малые отряды сельской самообороны ничего не могли сделать с двухдивизионным конным корпусом под командованием все того же храброго и умного полковника Улагая.

Оставшиеся в Каневе и Кременчуге белогвардейцы все-таки не положили оружия на милость красным. Переоделись в чистое и парадным шагом, запев: «Ромашка с маком! Доблесть и отвага! На землю падают одну!» — ударили в штыки на кого пришлось. Навстречу им закричали самое страшное, что мог на той войне услыхать белогвардеец: «вэй хундан!» По-китайски: «за красную партию!»

Желтолицые черти пленых не брали и не знали жалости. Мстили за обман вербовщика, что завез в Россию, обещая сто рублей, а платил пять-восемь, и то лишь после бунта. Мстили за ненависть к «инородцам», за казацкие нагайки, за солдатские приклады. Все слышали про «расстрел рабочих на Ленских приисках», где забастовку голодных старателей усмиряли пулями — мало кто знает, что две трети всех рабочих Алчевского составляли как раз китайцы. По всей России работали тогда китайцы, и по всей России их унижали: приятно видеть, что хоть кому-то хуже, чем тебе!

А большевики сказали: несть ни эллина, ни иудея, ни китайца, ни туркмена, но есть лишь разница между рабочим и кровопийцей-эксплуататором. Возьми, товарищ, оружие, воюй с нами рядом за коммуну, и будешь с нами равен в наградах и наказаниях.

Вот почему на каждом фронте у красных собралась китайская часть: большевики всего лишь считали косоглазых людьми. На Южном Фронте у китайцев даже появился собственный боевой клич: месть за расстреляных в Мелитополе китайских землекопов — с женщинами и детьми примерно пятьдесят человек.

Вот почему сейчас из окопов с хриплым нечленораздельным ревом полезли косоглазые черти, заорали: «Фу-чоу!» — «Месть!» — и, не дожидаясь пулеметов, игнорируя приказы и увещевания, стоптав даже китайскую дисциплину, побежали прямо на ровные ряды лучших в Добровольческой Армии «цветных» полков.

Есть на свете вещи пострашнее штыковой атаки русской пехоты. Просто мало кто их видел, и уж вовсе никто не может о таком внятно рассказать. Схлестнулись две волны посреди нейтральной полосы; полетели вырванные штыками кишки, брызнули под прикладами зубы и глаза, повисла в воздухе красная пыль — кровь от выстрелов с полушага в упор!

Не за ордена ударили в штыки малорослые китайцы, и не от страха чеканили шаг «цветные» полки.

Офицеры видели в сером небе столичное прошлое, вспоминали кто битые «у Данона» фужеры, кто — тихую радость от подаренных девушке конфет. Красные стерли все это, заменили угловатым, промышленным. Самую русскую речь сломали корявым «РКПП”- «РСФСР» — «ЧК» — «наркомпрод», прости господи, «хренвамснаб». В начале похода еще верилось: перебьем красных, Москву возьмем, все вернется! А как истаяла надежда на победу, осталось в багровом тумане штыковой свалки одно лишь слово — убить.

Китайцы вспоминали свое. Красноармеец с той самой петроградской конфетной фабрики, где убитый им офицер покупал конфеты, видел в сером небе лицо женщины, и та спрашивала:

— Что ты здесь делаешь, ходя?

— Охраняю завод.

— Зачем же ты его охраняешь? Разве он твой?

— Мой. Твой. Всего народа.

— Вот это правильный разговор, — сказала женщина. — Желаю тебе хорошего дежурства, товарищ…

За то, чтобы называться «товарищем», а не «ходя» или «кули», Сан Тан-фан тогда пошел на фронт, а сейчас медленно погружался в грязь, фонтанируя развороченным легким, и таяло над ним серое небо, и в небе кричали: «Чипай байяньлан!» — то бишь, «бей белоглазых волков!» — и красивого лейтенанта-дроздовца в новенькой форме подняли сразу на четыре штыка.