Нестор хмыкнул, вытащил из висящего на спинке кровати френча, из того же кармана, уже наспех заштопанного, плоское металлическое зеркальце:

— Подарок… Товарища одного из Москвы. Надо же, и пригодилось.

Зиньковский осторожно взял прямоугольное зеркальце. Повертел в руке. Против ожидания, оно не оказалось металлически-холодным. На ощупь, скорее, как эбонитовая трубка полевого телефона.

— А след от пули где?

— А нету. Слишком твердый металл. Пуля же мягкая, свинцовая. Расплескалась, френч изорвала.

— Не врешь, Нестор?

— Перевязку снимут, сам поглядишь. Синячище аккурат по размеру, тютелька в тютельку. Книжка под ним была, в том же кармане. Правда твоя, что бумагу пуля пробьет, но тут не одна бумага была. С такой вот покрышкой сам видишь, чего вышло.

— А чего вышло?

— Доктор говорит, в ребре трещина. Ну, поберегусь покамест. В штабе посижу, Настя довольна будет. Могло и хуже выйти, сам понимаешь.

— Нестор, а правда в это зеркальце можно видеть, что за сто верст от нас делается?

Нестор принял зеркальце и убрал в карман френча. Нахмурился:

— Лев. Ты вот найди, кто такое говорит. И выпытай доподлинно, ему ли кто подсказал, или он сам видел.

— Убрать?

— Сперва мне доложи. Может, мы через говоруна кому что подскажем.

Лев пожал могучими плечами, не придумав, что еще добавить. Вздохнул:

— Кто бы мог подумать, что тебя спасет книжка Пушкина.

— Пушкин учит нас, что в России… Да и на Украине, как выяснилось, — Махно подмигнул, — культурный человек прежде всего должен уметь стрелять. Умелый стрелок бы в голову целил, а так повезло нам, Лева.

— Ты поэтому в школах требуешь военную подготовку?

— И поэтому тоже.

Снаружи застучали копыта, потом резанул голос посыльного:

— К Зиньковскому, с донесением!

Лев кивнул раненому и вышел, чтобы не принимать гонца в госпитале. Гонец, обычный сельский подросток, босой, прибывший на неоседланном коне с веревочной уздечкой, тем не менее попытался козырнуть, и начальник контрразведки оборвал его:

— Без чинов! Что там? Только не ори, тут госпиталь, раненым покой надо.

— Йе-есть! — шепотом «отрубил» пацан. — Товарищ Зиньковский, пятая группа доносит, шо над Юзовкой в сторону Мариуполя летят аж три этих… Как их… Дирижбабеля, вот!

— Сам ты дирижбабель! — не удержал смешок грозный Лев Зиньковский. — Все бы вам бабы. Цеппелины это, если не соврали и не перепутали ничего.

Подросток пошевелил губами:

— Цеппелины… Цеппелины… Ага. Товарищ Зиньковский!

— Ну?

— А если в школе учиться, потом правда на машиниста цеппелина выучиться можно? Нам учитель говорил, что ему профессор сказал в городе, что можно.

Лев развел могучие ручищи:

— Уж если сам профессор говорил, так наверняка можно. Меня что спрашивать, я всего только и знаю, что цеппелин сложная штука.

Цеппелин сложная штука. Пожалуй, на сегодняшний день самая сложная машина, выдуманная людьми. Даже громадные линкоры попроще — те все же по воде ходят. А цеппелин держится на воздухе — вот как? Воздух же не твердый!

Величиной новейшие немецкие воздушные корабли уже сравнялись с кораблями морскими, да не с чумазыми угольщиками, а с «Олимпиком», удачливым sistership того самого «Титаника».

Снаружи цеппелин выглядит вытянутой каплей. Округлая широкая голова переходит в постепенно сужающееся туловище, а затем в острый хвост — чисто тебе кит из учебника биологии. Разве только хвост у кита плоский, а у дирижабля крестом. Ну и брюхо кита гладенькое, а у дирижабля снизу выступает главная гондола, где капитан и рулевые: по высоте и по направлению. С боков топорщатся темные капельки — шесть моторных гондол на почти незаметных стальных распорках. Наконец, ближе к хвосту, вторая гондола с мотористами и седьмым двигателем.

Обычно в гондолах пассажиров не бывает, но сегодня случай особый. В «семидесятый» цеппелин погрузили Великих Князей из Алапаево. Вторая машина, «L-72», приняла Николая Романова, его камердинера полковника Труппа, лейб-медика доктора Боткина, уцелевших офицеров-заговорщиков и повара Харитонова. А флагманский «L-71» под командой самого Петера Штрассера принял наиболее деликатную часть: Александру с горничной Дарьей, дочками и малолетним Алексеем, которому снова стало хуже. Пожалуй, в иных обстоятельствах и у царицы Аликс отнялись бы ноги, но тут сделалось не до шуток. Хорошо еще, что у начальника отряда, матроса-анархиста Корабельщика, сыскался неведомого происхождения порошок, от которого мальчику делалось очевидно легче.