— Да, госпожа, — очень тихо откликнулся Ли. — Но я смогу вас вывести. Все решат, что принц погиб во время осады, прошу вас, только позвольте мне…

Я сжала хрустальный флакон.

— Никто ничего не решит, Ли. Я выделяюсь, на меня будут охотиться до конца жизни. Великому хану всё известно, как я понимаю?

— Да, госпожа.

— Ну что ж…

Я закрыла на мгновение глаза и подумала, что дыма и огня уже и так много. Хуже не станет, если сделаю его ещё больше.

И последней мыслью перед обмороком стала внезапная догадка: милосердные кирины никогда не предлагают отнять чью-то жизнь просто так. Они духи этой земли, они защищают её. Мальчишка всё знал, поэтому сам предложил мне эту силу.

Даже духи здесь не могут не интриговать.

Башня задрожала — я вцепилась в перила балкона, как утопающий в соломинку, когда из-под танцующей, содрогающейся земли, как черви, вылезли драконы. Они оказались огромны, абсолютно не напоминали крылатых ящериц, как привыкли их рисовать у нас. У них были огромные человеческие лица и человеческие же глаза. Я помню, что видела в них своё отражение, когда прошептала приказ. Они никак не могли его услышать среди криков, треска пламени и стона земли.

Но услышали.

Последним, что я запомнила, был Ли, успевший подхватить меня, прежде чем я перегнулась через перила балкона и свалилась вниз.

— Я… убить тебя, — с трудом прошептала я.

А потом всё исчезло в чёрном дыму.

Когда я снова проснулась, это опять была императорская спальня, по которой бесшумно сновали евнухи. Откуда-то лился свет, но я не могла понять, лампы это или солнце.

— Ваше Величество! — дружно выдохнули слуги, упав ниц, стоило мне свесить ноги с кровати.

— Где Ли?

— Г-г-госудрь… Кто?

Ли уже занял место канцлера. Пока я дрыхла, город горел, и все вокруг готовились к концу света. Ясно же: раз драконы проснулись, грядёт Великий потоп и… Ещё что-нибудь такое же великое.

Я и проснувшись понятия не имела, что с этим делать.

— Государь, молю о прощении, если я зашёл слишком далеко, — оправдывался Ли, которого называли теперь не иначе как «его светлость». Ли — имя раба, а подчиняться рабу никто не станет. Я понимала.

— Не называй меня так. Пожалуйста.

— Госу… Ваше Величество?

Всё словно вернулось на круги своя, когда он принадлежал мне полностью, когда его жизнь зависела только от моих желаний. Так оно сейчас и было: я же стала императором. Теперь жизнь любого человека в империи полностью зависела от моего желания.

Все это понимали. И Ли просто не позволили находиться рядом со мной сутки напролёт. Я сама приказала ему идти и… делать что там нужно с горящим городом. Который уже не горел, но неважно. Кризис ещё не миновал, пусть армия хана и исчезла.

Пожалуй, единственный указ, которым я могла гордиться в те дни: свобода Алима. Великого хана смутило превращение его армии в прах и пепел, так что он не замедлил отправить мне послов. За чашей саке я рассказала Алиму, что планирую вернуть его к отцу, но с условием, что потом Алим поедет в Лянь и станет у нас послом степи. С Алимом по крайней мере можно иметь дело. А то зашлют снова какого-нибудь ушлого шамана… И опять армия у моих ворот появится нежданно-негаданно.

Алима долго уговаривать не пришлось.

— А ты и правда… девица? — спросил он, уже изрядно захмелев.

Я рассмеялась.

— Естественно, нет!

Алим облегчённо улыбнулся.

— Ты, конечно, слабак, но я умудрился проиграть тебе дважды… Проигрывать девице было бы… — Он скривился.

— Ага, — сказала я и допила чашу до дна.

Алим первый из всех придворных сказал мне тогда:

— Тебе придётся избавиться от этого твоего… Ли.

Я протянула чашу, чтобы евнух снова её наполнил.

— Избавиться?

Алим усмехнулся.

— Ему нельзя верить. Он слишком самостоятелен. Ты и сам это понимаешь, Рьюичи. И все понимают. Даже до меня дошло, — добавил он со смехом.

Я снова залпом осушила чашу.

Хрустальный флакон, казалось, солнцем горел у меня на груди.

Ту ночь мы закончили паршиво: прогулялись в императорскую темницу, куда я приказала поместить Ванхи. Ли или другой Шепчущий снова напитал магией волшебные знаки, погасшие со смертью императора, и деться тануки было некуда. Он даже человека больше изображать не мог: грустный толстяк-енот. Впрочем, при виде меня он снова разразился лающим смехом.