Шрифт:
Усевшись рядом с арестованным, Ерёмин приказал Вавкину ехать, а когда телега загрохотала на колдобинах, повернулся к Фёдору:
– С Потехиным мы уже поговорили, он утверждает, что вчера ушёл ещё засветло. А кузнеца Шкабардню зарезали глубокой ночью. Так что Потехин тебе не помощник, не спасёт.
– А зачем мне убивать кузнеца? – поинтересовался Фёдор.
– Это ты мне рассказать должен, а не я тебе.
– Кузнец на селе – первый человек…
– Разговоры отставить! – рявкнул Ерёмин, едва не свалившись в канаву. – Вот вызову тебя на допрос, тогда и станешь ответ держать по всей строгости Ревтрибунала.
Всю остальную дорогу до поселкового ГПУ они промолчали. В конторе Фёдора заперли в тёмной комнатке, где с потолка капало, а на полу были разбросаны несколько свалявшихся овечьих шкур.
Он подошёл к зарешеченному окну, выходившему в поросший бурьяном огород, попробовал на прочность прутья решётки. Зацепить бы крюком снаружи, да к телеге, а потом стёгануть лошадь как следует – хрен бы что от этой решётки осталось.
Только кто в бурьян загонит телегу?
Подозревают Фёдора, ни много, ни мало – в убийстве кузнеца Тимофея. Сейчас выведут в огород и… прикончат.
Расклад незавидный, что и говорить.
Кому и зачем понадобилось убивать кузнеца? И с какой целью подставили Фёдора? Нож он потерял ещё вчера вечером. Подумал: «Голова с медовухи плохо соображает, завтра найду».
А назавтра – вон как вышло!
Фёдор взглянул сквозь решётку, и душа заныла: брезжил рассвет, пора было выгонять корову, колоть дрова, носить воду… Прибрать в огороде кое-что требовалось: вчера не успел, умаялся в стельку. Как Варвара одна-то? У неё своих дел невпроворот: печь, готовка.
Хотя – какая готовка, если основного едока посадили?
Кстати, сегодня у этого едока во рту с утра маковой росинки не было, пора бы о еде подумать…
Глава 2
Покачиваясь на вагонной полке, вдыхая запах пота и табака вперемешку с огуречными и квашено-капустными ароматами, Павел Кныш рассуждал о том, насколько непредсказуема бывает жизнь. Вот едет он в незнакомую деревню со странным названием Огурдино проводить сплошную коллективизацию, бросив родное паровозное депо, мужиков из железнодорожных мастерских…
А ещё под Новый год вместе со своей девушкой по имени Оксана, буфетчицей из столовой нарпита, они совсем иные планы строили. Жизнь представлялась если не абсолютной прямой, то уж как минимум – без зигзагов и поворотов.
Машинист в третьем поколении, после армии Павел какое-то время работал отметчиком вагонов, потом была учёба в железнодорожной школе, после чего – три года откатался помощником машиниста, затем работал инспектором по ремонту в паровозном депо. Даже собирался поступать в Московский институт инженеров транспорта.
И вдруг – такой резкий поворот, излом, даже обрыв, можно сказать.
Сейчас неизвестно – поступит ли он в этот институт когда-нибудь вообще, и как всё сложится дальше. Павел повернулся на другой бок. Или взять хотя бы посадку в этот поезд. Хочешь, не хочешь – поневоле станешь фаталистом: ты сам себе не хозяин, неумолимая сила тащит тебя по жизни, не спрашивая ни разрешения, ни направления, заставляет исполнять какую-то свою слепую волю…
Оказывается, он к тридцати годам простым пассажиром-то и не был никогда: или машинистом, или его помощником. А тут такое дело…
Как ринулись все на перрон, дети заорали, бабы завизжали, мужики, само собой, по-крупнокалиберному… Кому нужно ехать и кому не нужно – все смешались в людском потоке: безбилетники, милиционеры, жулики, гадалки, комсомольский патруль. Прыгали наперегонки через рельсы, подлезали под платформы, бегали вдоль состава с мешками и баулами, орали, ломились в запертые двери вагонов. Форменный дурдом, короче.
А с чего всё началось? С вызова в горком, факт!
В то апрельское утро случился заморозок, и за несколько метров до здания с красными флагами Павел поскользнулся. Едва не растянувшись на виду у всей улицы и кое-как удержав равновесие, подумал: «Дурной знак!» Но в знаки, приметы, предрассудки и прочую буржуазную ересь он не верил. Осторожно добравшись до крыльца, оглянулся – не видел ли кто его конфуза.
Первый секретарь, помнится, не поднимая головы от развёрнутой «Правды», лежавшей перед ним на столе, вместо того, чтобы поздороваться, поинтересовался в лоб:
– Кныш Павел Силантьевич? Коммунист?
– Так точно, – отрапортовал вошедший, – с двадцать шестого года.
– Женат?
– Никак нет, только в планах… В ближайших, – неуверенно уточнил он, поздно спохватившись, что сболтнул лишнее.
– Тогда всё проще… – секретарь оторвал от газеты красные, словно у кролика, глаза и пристально посмотрел на Павла. – Не время, брат, личной жизнью заниматься. Что такое головокружение от успехов, представляешь?