Шрифт:
Но время балов и приёмов безвозвратно кануло в прошлое! Набирала силу новая жизнь. И Павел искренне верил, что их любовь окажется выше подобных мелкобуржуазных пережитков, что Оксана откажется от этих… штучек, преодолеет в себе чуждые замашки, образумится, поймёт…
Не отказалась. Не образумилась. Более того – наступила на его самую больную мозоль! Да, случалось, Павел выпивал с мужиками из депо. Но не просто так – по поводу! У кого-то сын родился, у кого-то бабка столетняя померла – сам бог велел опрокинуть по паре стопок. Ну, случалось, пару раз напивался до поросячьего визгу.
Оксане это было известно. Но зачем же такие слова говорить?!
И всё-таки: может, не стоило там, в кинозале сразу вываливать всё на её симпатичную белокурую головку? Да что сейчас об этом! Дороги назад, скорее всего, нет. А значит, не стоит и жалеть о случившемся.
Ему приказала партия, а приказы, как известно, не обсуждают.
То, с чем он столкнулся в совхозе «Заветы Ильича», вызвало поначалу недоумение и сумятицу в душе.
Пробираясь мимо свешивающихся сапог и портянок на своё место, Павел вспомнил полные ненависти глаза раскулаченного бородача, у которого из рук пытались вырвать ребёнка. Жена бедняги после того, как у семьи в пользу образованной коммуны отписали всё: дом, землю, скот, – тронулась умом, ползала на четвереньках в грязи, повторяя то и дело «Недалече… за лесочком… на пригорочке крутом…»
Хозяина семейства ждала дорога дальняя, и плачущий на его руках ребёнок казался единственным, что ещё оставалось у него. «Не отдам, ироды! Не отдам, антихристы! – рычал он, отпинываясь от окруживших его коммунаров. – Не получите, мракобесы!»
Всё решил удар рукоятью нагана по затылку. Бородач рухнул ничком, намертво придавив огромным телом младенца, плач которого мгновенно прекратился. Павел тотчас кинулся спасать ребёнка, но его резко остановили: «О кулацком семени печёшься, тысячник?! Негоже! Тебя не затем сюда прислали. Плюнь и разотри!»
Той же ночью в пятистенной избе, утирая редкие слёзы на щеках, он твердил себе: «Это неизбежные перегибы, без этого нельзя… Скоро наступит облегчение, вот построим… лучшую жизнь… И всё сразу же будет по-другому! Обязательно будет… Надо лишь немного потерпеть».
Чуть позже он усвоил, что кулак – потому и кулак, что сделан из другого теста. Пытаться перевоспитывать его бесполезно, новых революционных идей хозяйствования он никогда не поймёт. Пока жив – будет мёртвой хваткой держаться за свой скарб. Поскольку прикипел – не отодрать. Значит, не стоит и пытаться. Бессмысленно!
Раскулачивать и точка! И весь разговор!
Небо над Коротково напомнило застиранное платье, которое частенько надевала когда-то его мать. Ей уж точно было не до шевиота с крепдешином: надо было как-то кормить четырёх подрастающих пацанов, пока муж мотался машинистом по городам и весям.
Одноэтажное обшарпанное здание с вывеской «станция КОРОТКОВО Уральской железной дороги» навевало такую тоску, что хотелось тут же запрыгнуть в набиравший скорость поезд и ехать дальше. Однако едва состав скрылся из виду, тёплый августовский ветер принёс откуда-то с полей запах медуницы и скошенного клевера, и на душе у Павла потеплело: запах напомнил о детстве.
Кныш не представлял, куда идти, поэтому, несколько раз втянув ноздрями воздух, взвалил на плечо вещмешок, и направился вслед за двумя мужиками, надеясь догнать их и спросить дорогу до Огурдино.
Неожиданно мужики ринулись в стороны. Павел увидел кобылу, которая неслась прямо на него. Всё произошло так быстро, что он не успел отскочить. Кобыла приняла чуть в сторону и замерла как вкопанная. Павел разглядел за ней накренившуюся телегу, а в ней рыжего кудрявого паренька, с трудом остановившего свой «транспорт».
– Ты, что ль, сорокатысячник будешь?
– Двадцатипяти… – собрался исправить его Павел, но рыжий в карман за словом лезть не стал:
– А по мне хоть миллионник, – перебил он, кивая на телегу. – Бросай своё барахло и поехали. Сегодня до Огурдино больше транваев не будет.
Подпрыгивая на ухабах, Павел сидел спиной к рыжему, и наблюдал, как люди возвращались с работы, шли гуськом вдоль редких кустарников и тополей, мимо заборов и домиков с жёлто-зелёными ставнями, мимо аптеки, читальни, кредитного сельскохозяйственного товарищества, парикмахерской «Лаванда».
«Везде люди живут, – думал Павел, словно утешая себя. – Тоже расстаются, ссорятся, мирятся… Районный центр Коротково – конечно, не Свердловск, по улицам которого он вчера ещё расхаживал как чинный горожанин, но всё же… Парикмахерская, аптека – уже неплохо!»
– Меня, кстати, Карпом кличут, – представился рыжий на одном из поворотов. – Ты не смотри, что я на двадцать выгляжу, тридцатник, считай, отметил, вообще-то состою в правлении…
– Я бы и двадцать не рискнул дать, – честно признался Павел, не поворачивая головы. Равнодушно глядя, как районный город постепенно превращается в деревню: вывесок становилось всё меньше, домики сменялись хатами, – он поинтересовался: