Шрифт:
— Фу-у… Так это ж кругом измена! Упрел я от этих мыслей, как на четверке с выносом ехал. Не могу я так думать!
— Нет, ты думай. Опрокинули мы русский капитализм; класс гнилой. Ну, перешагнули. А гнилья-то много на подметках осталось, оно и заражает. Вот Львов займем, покажем пролетариату нашу силу, — будет легче.
— Надо Львов занять.
— Непременно займу Львов!.. Дай-ка, Саввич, карту. Что-то меня беспокоит, что вокруг Дубно много болот. Не люблю я болота… еще в империалистическую надоели.
Он задумался над картой. Ламычев, следя за его рукой, чертившей отметки на карте, спросил тихо:
— А чего ж ты все в болоте чертишь?
— А то, что, кроме болот, другого пути к Дубно нету. Позови-ка ко мне, Саввич, Колоколова да вели собрать со всей дивизии белорусов. Там, помнится, в первой бригаде Григорий Отражной служит… Он был ранен легонько под Ровно, наверное, из лазарета уже выписался. Умный, помнится, боец. Его непременно пригласи. Через степи, реки, леса ходили, — через болота ли не перейдем?
— Да много их!
— Такая уж у нас земля: всего много. Ну, значит, со всем и управляться надо уметь. Управимся, поди, и с болотами…
Дубно действительно с трех сторон окружено болотами.
По плану, разработанному Пархоменко, Колоколовым и белорусами, конники прорвались по тропинкам среди болот и внезапно выскочили на холмы, поросшие сосной, дубом и грабом.
Но и на этих холмах, среди дубов и грабов, бесчисленны и мощны окопы, перевитые проволокой. Враг сопротивляется, а для того, чтоб он оказывал еще более упорное сопротивление, над красной конницей, сбрасывая бомбы, проносятся самолеты противника. Дубно не подпускало.
Особенно настойчиво защищали паны переправу и деревянные мосты через Икву. Бой затянулся. Самолеты летали часто. Дубно действовало…
В дивизию приехали Буденный и Ворошилов.
— Что это вы здесь копаетесь? Очищать надо дорогу на Львов.
— Замусорена дорога, товарищ Буденный.
Стали обсуждать положение. И было решено, дабы прекратить затяжной бой: одним полком производить демонстрацию и сковывать противника, а другим обойти и внезапно атаковать с тыла…
— И желательно в конном строю. Не любит пан конного строя!
— Каким полком атаковать?
— Выбирай сам, Александр Яковлевич.
— Я бы выбрал восемьдесят первый. «Шахтеры и донцы рядом большие молодцы», — такая уж у нас поговорка выработалась в дивизии.
— Действуйте, действуйте на Дубно!
Пархоменко, как всегда в серьезных операциях, поехал с командирами во главе колонны.
— Напрасно ты так рискуешь собой, Александр Яковлевич, — сказал ему Ворошилов.
— На войне, Климент Ефремыч, без риска нельзя.
— А все-таки побереги себя. Нарвешься когда-нибудь.
Пархоменко сказал, смеясь:
— Тогда, надеюсь, добрые люди скажут: хоть и нарвался, а для нас.
В дороге, среди бойцов, Пархоменко говорил:
— Что такое конь, товарищи? Конь есть твое второе сердце. Даже если ты струсил в бою, — это, впрочем, вас сейчас не интересует, — конь тебя спасет, вытащит. Ну, а при движении вперед, вроде сегодняшнего, конь удесятеряет нашу силу. Это я испытывал часто! Перед боем вроде дрожишь, а как он под тобой пошел, вся дрожь в тебе проходит и ты богатырем сидишь.
Он оглядел бойцов и сказал:
— Вот, вроде вас!
Перед тем как войти в высокую рожь, за которой стояли батареи врага, готовые бить по конникам с дистанции семисот метров картечью, Пархоменко выстроил полк.
Он стоял перед полком, положив руку на плечо Гайворона, командира полка:
— Нас ждут батареи и картечь. Проскользнуть трудно — не мухи. Но наша внезапность и отвага слепят врага. И будем надеяться, что расчистим дорогу на Львов. Во Львове лежит ваша слава, товарищи!
Он глубоко вздохнул и затуманившимися глазами оглядел полк. Он знал по дыханию людей, когда подходит тот момент, при котором голос командира, призывающий к атаке, звучит желанно и весело. Этот момент приближался, он чувствовал его в себе и видел в лицах других. Именно об этом моменте он говорил Гайворону, когда въезжали в рожь: «Сниму руку с плеча, ты и кричи: „Вперед!“» Плечо Гайворона вздрагивало под рукой Пархоменко.
Он продолжал, глядя в высокое голубое небо и переводя оттуда глаза на лица бойцов: