Маккольн даже закряхтел, вваливаясь в помещение ЦУПа, еще пустынное в этот ранний час. Но, кое-кому не спалось. Как и самому Дэну. В глубине своего кабинета Василий Васильевич (фамилию его Дэну так и не назвали), вахтенный руководитель ЦУПа, хмуро вертел в руках кружку с дымящимся чаем. Дверь в его кабинет никогда не закрывалась, давая возможность вахтенному начальнику руководить движением по узкому коридорчику, ведущему к актовому залу, переделанному под аппаратную. В дверь было видно, как Василий Васильевич недовольным взглядом уставился на зеленую армейскую рацию, занимающую добрую часть его рабочего стола. Другую часть занимал компьютер, и места для неизменного чайника оставалось всего ничего.

— Доброе утро, Василий Васильевич, — тщательно выговаривая слова, помахал ему рукой из коридора Дэн. — Как наши дела? Что с погодой?

— Привет, привет, господин Маккольн. Дела наши такие же, как и обычно: чем хреновей, тем лучшей. Вам, впрочем, этого не понять. — Небритое лицо вахтенного начальника приняло еще более унылый вид. — А погода… Что, погода?.. До вечера ничего хорошего не обещают. Да ты заходи, заходи, — внезапно замахал он кружкой, вставая из-за стола и ногой пододвигая к нему второй стул. — Чаю хочешь?

— Если честно, то не очень, — ответил Маккольн, умащиваясь напротив Василия Васильевича. — Вот, если бы кофе…

Начальник только руками развел:

— С этим — к следующей смене. Это они у нас европейцы — не доведи Господь. Без кофе и в отхожее место не ходят. А мы уж по старинке. С чефирком.

Дэн улыбнулся:

— И когда же ожидаются ваши кофеманы?

Василий Васильевич снова развел руками:

— В свете последних событий сие вообще неизвестно.

— Что так? Погода?

— Погода-погода! — внезапно взорвался руководитель ЦУПа. — Что тебе… вам… что вам погода эта далась? Сидите себе и сидите. Отдыхайте. А у нас похуже дела будут. Возможно, скоро вообще нашу лавочку сворачивать придется, — и он громко отхлебнул горячего чая. Даже дуть на него не стал.

— Что так? — зациклило Маккольна.

— Да корешок один только что со мной связался, — покосился собеседник на рацию. — Из Фонда дикой природы. Есть такая всемирная организация. У нас, во Владике, представительство ее. Так вот, сообщил он мне прерадостное сообщение. Мол, ЮНЕСКО — знаете, небось, такую шарагу? — включила Сихотэ-Алинь в список природных объектов, имеющих, господин Маккольн, глобальное, — Василий Васильевич многозначительно вздернул указательный палец к потолку, — значение.

— Ну и что? — не понял Дэн.

— А то, господин представитель мировой державы, что на этом этапе объектами всемирного наследия, — последние три слова начальник выговорил подчеркнуто тщательно, — уже объявлен наш биосферный заповедник, а также заказник «Горалий». Есть такой рядышком.

— То есть… — начал соображать Маккольн.

— То есть, то есть, — согласно закивал головой Василий Васильевич, — такое, дружище, «то есть», что слава начальству, которое додумалось к стационарной площадке не привязываться. Поскольку попрут нас отсюда. Обязательно попрут. Потому как, сами понимаете, господин Маккольн, что если на коммерческие космические старты в заброшенной местности государство еще может посмотреть сквозь пальцы, то на такую самодеятельность в заповедной зоне… — Начальник горестно махнул рукой. — Зеленые с экологами, опять же…

— А мы этих зеленых да зелененькими, зелененькими! — радостно раздалось сзади и это настолько не соответствовало унылому голосу небритого вахтенного руководителя ЦУПа, что Дэн непроизвольно вздрогнул.

А Олег Тресилов, ввалившийся в кабинет, был и весел, и странно беспечен. В этом состоянии он находился еще со вчерашнего дня после каких-то таинственных переговоров с представителем — как он сообщил Маккольну — «Роскосмоса», прибывшего сюда на втором вертолете из тех, что стояли сейчас на миниатюрном аэродромчике. Сам представитель был желчным, напряженным, нервным и старался, как можно меньше, попадаться на глаза обслуживающему персоналу. И, таким образом, являлся полной противоположностью общительному заместителю гендиректора туристической фирмы «Дальтур».

— Сею, вею, посыпаю, — внезапно заорал замдиректора, резко вынимая руку из кармана летной курточки, — с Новым годом поздравляю!

Первой реакцией Маккольна было инстинктивное желание — как недавно, на берегу бухты — натянуть на голову свой меховой капюшон. Потому, что по щекам снова хлестнуло что-то мелкое и колючее. Правда, было это «что-то», в отличие от мерзлых крупинок снежного заряда теплым, рассыпчатым и тихо шелестящим. Живым.

Сердито отмахнувшись рукой от веселящегося Тресилова, Дэн скосил глаза на пол, на котором раскатывались во все стороны маленькие янтарные ядрышки. Зерно, в конце концов, определил он. Кажется, пшеничное.

— На счастье, на здоровье, а не на беду, — веселился Тресилов, щепотками разбрасывая пшеницу по тесному кабинету, — чтоб росло лучше, чем в прошлом году!

— Да прекрати ты! — не выдержав, заорал в ответ начальник ЦУПа. — Крыша поехала, что ли? Аппаратуру же угробишь!

И склонился над столом, прикрывая свои крупным телом, засунутым в тяжелый свитер… Нет, не клавиатуру компьютера, а чашку с чаем. Чтобы, значит, не насыпало.

— Эх, ты! — по-прежнему жизнерадостно, но с презрительными нотками в голосе, бросил Тресилов, умащиваясь на краешек стола. — Славянин! — фыркнул. — Ну, ладно — Дэн… Ему простительно. Америкэн бойз, все-таки. А ты… Не знаешь наших древних народных обычаев.