Взяв с собой кофе и бинокль, Декстер вышел на заднее крыльцо, откуда открывается вид на море. Несколько минут спустя появилась заспанная Табата в бледно-лиловом халатике. Декстер обрадовался: по воскресеньям дочка обычно спит допоздна. В ее золотисто-каштановых волосах – того же цвета, что у матери, – еще виднелись вмятинки от заколок; наверно, она их только что поспешно сняла, чтобы отец не дразнил.

– Табби, киска моя, – сказал он, целуя ее в подставленную щеку, – ты что, пьешь мой кофе?

– Да тут почти одно молоко.

Обняв колени, она калачиком свернулась на стуле. Ветер продувал насквозь ее тонкую сорочку.

– Неужто вчера не засиделась с подружками до ночи?

В последнее время к ней чуть ли не каждый день приезжала хотя бы одна подружка (чаще всего Натали, не внушавшая Декстеру доверия), а то и две-три. Они мастерили из расплавленного воска булавки на лацканы или особым способом красили юбки: макали юбку в котел с краской, а потом, намотав ее на палку от метлы, сушили. Результат получался устрашающий.

– Каких-нибудь кинозвезд вчера видел? – спросила она.

– Дай вспомню. Там была Алин Макмаон, да, еще Венди Барри. Джоан Фонтейн, она завоевала награду Американской киноакадемии.

Чтобы поддразнить дочку, он перечислял только актрис.

– А больше никого?

– Ну, еще мельком видел Гэри Купера. Уже заполночь.

Она захлопала в ладоши.

– Что он делал?

– Сидел рядом с женой, сиял от счастья и то и дело заказывал ей мартини.

– Ты всегда рассказываешь одно и то же!

– Что поделать, так оно всегда и бывает.

На самом деле все бывало совсем не так. Декстер никому не рассказывает, что он видел в потайное оконце на третьем этаже клуба. Он предоставлял эту возможность мистеру Уинчеллу, старому другу и надежному человеку: Уинчелл виртуозно владеет искусством говорить что-то и при этом не сказать ничего.

– А еще кто?

Табби надеялась узнать что-нибудь новенькое про Виктора Мэтьюра. В прошлом году они с Натали посмотрели “Ночной кошмар”. Налюбовавшись на Мэтьюра в купальном костюме, Табби стала его ярой поклонницей. Теперь слащавые фотографии кинозвезды, для сохранности прикрытые целлофаном, украшают ее школьные учебники.

– A-а, если ты про Виктора, то кого не было, того не было, – сказал Декстер.

– Я про него ни слова не сказала, – сдержанно проронила она. – У него есть более серьезные дела, чем шататься по клубам. Он вступил в ряды береговой охраны.

В прежние времена Табби вставала спозаранку, приходила к отцу с чашкой молока, и они вместе встречали новый день. Его поражала проницательность дочки, ее серьезное, вдумчивое отношение к разным мелочам, он воображал, что настанет день и они вместе займутся бизнесом – разумеется, легальным. Но за прошедший год эти надежды растаяли: Табби переменилась, стала причесываться под Веронику Лейк [17] и страшно увлеклась доской Уиджа [18] . Тем не менее раз в две недели, будто соблюдая некий ритуал, она по-прежнему утром заглядывает к нему в спальню.

– Ну, Табс, какие на сегодня планы?

– Мы с Натали что-нибудь придумаем.

– Что, например?

– Может, сходим в кино. А может, зайдем куда-нибудь поблизости, съедим мороженого.

Она старательно избегала его пристального взгляда, и он понял: тут замешаны мальчики. Натали прямо-таки бредит мальчиками, а Табби, повзрослев, стала, пожалуй, чересчур хорошенькой. Он, разумеется, вовсе не мечтал, чтобы его единственная дочь выросла дурнушкой, но броская красота опасна: можно впасть в зависимость от нее. Куда лучше красота скромная, неяркая, видная лишь внимательному взгляду. Табби покрыла коробочку из-под аспирина алым лаком для ногтей, насадила ее на булавку – чем не украшение на лацкан пиджака? – и назвала “Коробочкой желаний”. Скорее всего, в ней лежит клочок бумаги с тайным пожеланием. Мысль о том, что у Табби завелась тайна, неприятно царапнула его.

– Хочешь взглянуть? – спросил Декстер, протягивая дочери бинокль.

Она отрицательно мотнула головой, достала пилочку для ногтей и принялась шлифовать свои безупречно овальные ногти.

– Пожалуйста, отвечай толком.

– Нет, папа, спасибо.

– Кораблей-то – не счесть.

– Я вижу.

– Каким образом? Ты же не сводишь глаз с ногтей.

– Да я их тут каждый день вижу.

Он снова поднес к глазам бинокль, ища в беспокойной водной ряби боевую рубку подводной лодки. Сеть, протянутая поперек пролива Нэрроуз, защищает Аппер-Нью-Йорк-Бей, но Декстеру ясно: ничто не помешает субмарине незаметно обогнуть Бризи-Пойнт – на нем стоит форт Тилден – и прокрасться туда, где волны бьются о скалы чуть ниже его собственного дома. Он вглядывался в море, опасаясь появления подлодки и одновременно как бы предвкушая и даже надеясь: а вдруг она и впрямь появится?..

– На, держи. – Он сунул бинокль дочке в руки, чтобы переключить ее внимание на себя. – И смотри в оба, не лезет ли какой фриц на берег, они ведь уже делали такую попытку, помнишь операцию на пляже Амагансетт?

– Ну, что ты, папа, сюда-то им зачем лезть? Здесь же ничего важного нет.

– Как зачем – помочь тебе делать маникюр. Похоже, это дело первостатейной важности.

Она рывком запахнула халатик и гордо удалилась. Декстер злился и на дочь – за ее тщеславие, и на себя – за то, что не выдержал и сорвался. Проявил слабость.