— Великая честь, княже, оказана тебе, — узнав о милости государя, заявил простодушный воевода Клевец.

Василий Иванович Шемячич тоже был польщен такой честью, но выразился куда сдержаннее, если вообще не скептично:

— У государя любовь и опала рядом ходят, а что пересилит, лишь на небесах известно. Еще древние говорили: «Царь, что огонь, и ходя близ него, опалишься» и прибавляли «Не держи двора близ государева двора, не имей села близ государева села». И того, и другого можно лишиться. Вот так-то!

— Так и о князьях подобное бают, — возразил воевода. — Поживем — побачим…

— Что ж, поживем — увидим, — не стал развивать эту тему князь. — Ты лучше скажи, кого за воеводу оставить на собственных землях? Наместничать будет сын Иван, а вот о воеводе стоит поразмыслить…

— Ставь, княже, Дмитра Настасьича. Полагаю, не подведет.

— А не рановато?

— В самый раз. Пусть ответственность за весь удел почувствует на плечах-раменах своих. К тому же, мы ведь не за тридевять земель будем…

— Хорошо, — согласился Василий Иванович. — Пусть будет Дмитрий. Но осрамись он, спрос с тебя, воевода…

Заручившись поддержкой рыльского и северского князей, Михаил Глинский стал разорять литовские села и города. Все тянул на Слуцк, решив жениться на слуцкой княгине Анастасии, вдовствующей супруге князя Семена Олельковича, казненного по приказу Александра Казимировича. Таким образом мыслил получить права и на Киев, которым ранее владели предки слуцких князей. Только рыльский князь предлагал начать с полуночных земель, с бывшего Полоцкого княжества. «Сюда скорее московские рати поспеют, чтобы отрезать Смоленск от прочей Литвы», — выставлял он крепкие доводы, зная, как московскому государю не терпится вернуть сей град в лоно Руси. И Глинскому с братией, видя за Василием Шемячичем силу, пришлось согласиться.

Василий Иванович не успел, как советовал ему воевода, собрать большое конное войско, — не хватило времени. Но и с теми полками, которые имелись в его распоряжении, он вместе с Глинским прошел до Минска. А пущенные впереди полков загоны, чтобы пустошить округу, вносить панику и мешать сбору литовских сил, доходили до Вильны и Слонима. Литва трепетала, Сигизмунд был в бешенстве. Глинские торжествовали: «Это тебе, король, добрая плата за твою заносчивость и нелюбовь».

Взять малыми силами Минск не удалось. А московских войск все не было и не было.

— Да что они там… спят что ли?! — возмущаясь нерасторопностью московских воевод, жаловался рыльский князь своему воеводе.

Знал, что далее его ушей неприятные для московского государя, нелестные слова не пойдут.

— Москва… — разводил тот руками. — Она хоть и бьет с носка, да глуха, как доска. А еще сонлива да неповоротлива, вошь ее загрызи.

— Но нам-то не легче… — хмурился рыльский воитель.

У Василия Ивановича сложились добрые отношения с Михаилом Глинским, темноликим, несколько широкоскулым, с раскосыми черными глазами красавцем, в котором явно просматривалась татарская кровь, побывавшим даже в Испании и знавшим несколько иноземных языков. Сам рыльский князь знал литовский и польский. Но Михаил Львович, кроме этих, ведал еще немецкий, французский и испанский. Поэтому общаться с ним было интересно и поучительно. Да и дружить тоже — у князя была юная сестра, которая могла быть невестой для сына Ивана. Однако делиться сокровенными мыслями, как с проверенным воеводой, — избави Бог! Кто знает, под какой приправой он может поднести это в Москве. Тут, как говорится, дружба дружбой, а мысли при себе… Голова на плечах целее будет.

Простояв около двух недель у Минска и наведя ужас на его жителей, Шемячич и Глинские отошли с полками к Борисову. Отсюда Василий Иванович (по совету воеводы и князей Глинских) послал Василию Иоанновичу грамотку, в которой со всевозможным смирением просил воинской помощи. «Государь, — писал он, — ради Господа Бога и всего православного христианства, ради пользы государства русского, велел бы ты своим воеводам спешить к Минску, иначе приятели и братья Глинского и все христианство придут в отчаяние. А города и волости, отошедшие под руку твою, подвергнутся опасности, ибо ратное дело делается летом…»

Великий князь и государь всея Руси Василий Иоаннович, получив это послание и прочтя его, для себя сделал вывод, что рыльский и северский князь не глуп, но заносчив. Однако в ответном послании приказал думному дьяку отписать, чтобы Василий Шемячич и Михаил Глинский с братией и полками шли к Орше, куда из Новгорода идут ратные люди воеводы Даниила Щени, из Москвы — Якова Захарьевича Кошки, а из Великих Лук — окольничего Григория Федоровича, сына новгородского наместника Федора Давыдовича. Князь Холмский вел полки под Смоленск.

Подчиняясь приказу государя, Василий Иванович Шемячич со товарищами повернул северские полки к Орше. Подойдя к Друцку, обязали тамошних князей присягнуть на верность московскому государю. Затем, соединясь, приступили к осаде Орши. Доставленные московскими воеводами пушки стали разбивать каменными ядрами стены крепости, а калеными чугунными — поджигать деревянные строения.

— Пушки — великая сила! — глядя, как Орша окутывается тучами пыли и дыма, поделился впечатлениями с воеводой Василий Иванович Шемячич. — Вон как град ломают да вверх ногами ставят! Жаль, что стоят дорого и мастеров для литейного дела нет… А то бы на стены Рыльска и Новгорода Северского установить десятка по три-четыре — ни одному ворогу градов тогда не взять!