Он бросил ее возле костра и отошел куда-то.

Я открыла сумку и вытащила оттуда длинную, до середины голени, тунику, с разрезами от бедра. Горловина, рукава и подол, включая разрезы, оторочены светло-зеленой каймой, сама же туника светло-коричневая.

Черт с ним, с платьем, сейчас не до этикета. Встала, потянула шнурок сзади, и выскользнула из платья, аккуратно сложила его и положила на спинку сиденья. Быстро накинула тунику. К стоянке готова, и судя по ощущениям, очень-очень готова!

Стоило мне открыть дверь, как мне протянули руку и помогли выйти по узеньким, только боком встанешь, ступенькам. Специально он, что ли, меня караулил?

— Доброе утро, мисс Лирей, — сказал Андре, нагибая голову.

Кучера тоже поприветствовали меня, один даже приподнял шляпу.

Я присела в книксене, чувствуя себя глупее некуда. Андре, между тем, продолжал, улыбаясь:

— Точнее, уже добрый день. У нас короткая стоянка, только чтобы позавтракать, и снова в путь. Вон с той стороны — ручей, можно умыться и привести себя в порядок. Долго не задерживайся, а то трое голодных мужчин умнут твою порцию.

Кто-то из возниц одобряюще хмыкнул.

Я снова присела, ощущая себя глупо, и направилась по направлению, указанном Андре.

Умывшись, пожевав горьковатую палочку, пропитанную эфирными маслами мяты и эвкалипта, и прополоскав рот, я вернулась к месту стоянки. Мы сделали небольшой крюк по лесу, и сейчас от дороги карету надежно укрывает молодая рощица. Лошади жадно хрупают овсом прямо из мешков, подвешенных к мордам.

Когда я вернулась, Андре и оба кучера, кажется их зовут Джен и Стал, приподнялись. Возницы явно решили отойти, но я робко попросила их вернуться.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. В дороге рамки этикета, несколько, эм, шире.

— Да мы ничего, миледи, мы тут, рядышком…

— Останьтесь, пожалуйста, — сказала я и зябко поежилась. Вода в ручье ледяная, а весна еще не вполне вступила в свои права, и, несмотря на яркое полуденное солнце, кое-где в лесу лежат талые полянки снега.

— Миледи — своя, ребята, — довольно сказал Андре, помогая мне устроиться на полене, покрытом покрывалом. — Видели бы вы, как ловко она стреляет из лука! Между прочим, прямо из седла! В детстве селянские ребятишки звали ее маленькой амазонкой.

Я вздохнула. Ну, хорошо хоть про фею Эю не вспомнил.

— Андре, — мягко сказала я. — То есть, герцог де Шеврез…

— Понял, понял, молчу, — сказал Андре, и протянул мне высокий походный кубок, над которым витает невероятный аромат.

Когда я изумленно вытаращила на него глаза, довольно пояснил:

— Да, да, кофе. Собственноручно сварил в котелке. Для тебя.

У меня все слова закончились. Какой же он!

— Хоть и гадость редкостная получилась, леди, — буркнул Джен, и Стал закивал, подтверждая слова друга.

Андре поморщился.

Я отхлебнула из кубка. Горький, ароматный, чуть с кислинкой, м-м, прямо как я люблю!

— Невероятно вкусно, — сказала я Андре. — Спасибо.

— Понял?

Андре обернулся к кучеру, подбоченившись.

— Ну, это миледи из вежливости. По мне так — пойло-пойлом, — пробурчал Джен.

— Что ж пил тогда? — спросил Андре.

— Так ведь интересно, что вы там, господа, пьете да нахваливаете, — пояснил за товарища Стал, и поморщился. — Правда, гадость невероятная. Горькая, аж челюсть сводит… По мне, так лучше горячего эля ничего нет.

Я не выдержала, прыснула, Андре тоже хмыкнул.

— Приедем в трактир на ночь — получите.

Джен довольно крякнул, и затолкал в рот оставшуюся половину бутерброда.

Андре заботливо протянул мне ломоть черного хлеба и куском ветчины, сыром и огурцом.

Глядя, как ловко управляются с этим нехитрым угощением мужчины, я поняла, что дико проголодалась.

Закрутила крышку на походном кубке, что бы любимый напиток не утратил драгоценного тепла, и ухватившись двумя руками за бутерброд для какого-то великана, вгрызлась в нежное, как крем, мясо, сыр, пышный хлеб. Огурец хрустнул на зубах, конечно, мне одного такого бутерброда за глаза, но боги, до чего же вкусно!

— Это правильно, — одобрительно крякнул Стал, — не то, что эти барышни: настругают себе тоненькими полосками, и выуживают одну траву, что те козы, прости, господи! Дескать, от мяса толстеют. А ведь баба, то есть леди, я имею ввиду, она непременно в теле должна быть, да что там в теле, чем толще, тем сподручней, а эти современные барышни, тьфу ведь, соплей перешибешь, ансамбль «погремим костями»!

— Стал!!

Андре вытаращил глаза на возницу, а мои плечи затряслись, бутерброд упал на колени, я зажала рот обеими руками.