– Ну? – спросила Даша, отхлебнув темно-багрового чая.

Жора одернул несвежий после десятичасового дежурства халат и загадочно изрек:

– Вроде бы да, вроде бы нет…

– Ты попонятнее, – сказала Даша. – Не разбираю я вашей латыни…

– Крутит он что-то, ваш дырявый.

– Конкретно, как?

– Да понимаешь, Дарья… Я у него сам копался в ливере. Мужик исключительно крепкий, а дырки не столь уж опасные, одна так – и вообще рикошет, пробила пузо и на этом тут же успокоилась, органы не тронула. Вторая оказалась в кишке, а поскольку он утром не ел, кишка была пустая. В общем, я за одиннадцать лет мясницкой работы всякого навидался, и у меня стойкое впечатление, что вторая пуля перед вторжением в брюхо пробила дверцу машины, убойную силу потеряла… Клиенты с такими дырками, оклемавшись от наркоза, обычно уже через сутки рвутся сами ходить в сортир и шлепать санитарку по попке. А он лежит, как мумия фараона Рамзеса или кого аналогичного. И притворяется, будто у него сотрясение мозга.

– Не могло быть сотрясения, – сказала Даша. – Сидел в тачке, там и получил пулю. Только она не дверцу прошила, а руку рядом сидящего, ну да один черт… Думаешь, злостно симулирует?

– Думаю. У меня и такие бывали – из ваших клиентов, понятно. Притворяется умирающим – а сам стрижет ушками и мотает на ус. Так что я сидел и терзался – искать тебя через контору или подождать до завтра. А ты сама вот нагрянула…

– Так в чем загвоздка?

– Да в том, что светило Прилуцкий искренне ему верит и полагает, что пациент скорее мертв, чем жив. И хотя я практик, а он нет – он начальник, а я нет… Смекаешь деликатность мизансцены? Сегодня тот супермен из РУОП торчал у палаты часа три – но потом подплыл Прилуцкий, весь в благородных сединах и золотых очках, объявил с привлечением чеканной латыни, что пациент еще долго пробудет в состоянии грогги. Супермен со всем пиететом выслушал герр профессора, поскучнел лицом и отбыл. А я опять зашел к болящему, и – клянусь тебе клятвой Гиппократа – ушки у него вновь на макушке, ресницы трепещут, как у взволнованной гимназистки, окружающую действительность воспринимает вовсю… Супермен мне настрого наказал при любых подвижках ситуации брякать в первую очередь именно им, но у него – фигура жизнерадостной гориллы, а у тебя – жизнерадостной газели…

– Стоп, – сказала Даша. – Сейчас десять минут одиннадцатого, твое светило уже давно дома…

– А я к чему клоню? Мордовороты тебя пропустят?

– Конечно, – сказала Даша. – Сколько их там?

– Было с полдюжины, осталось трое – двое в коридоре, один в вестибюле.

– Халат есть?

– Вон, в шкафу, справа. Был один чистый…

– Прилуцкий тебя не сожрет потом?

– Начнет жрать – сбегу в платную медицину, ха! Давай вместе уйдем на вольные хлеба? А то – поженимся, не уходя. Дарья, мы ж будем гармоничной парочкой – оба привыкли к ненормированному рабочему дню и долгим дежурствам, нервы друг другу мотать не станем…

– Я девушка неопытная, – отмахнулась Даша, накидывая халат. – Мне со столь искушенным развратником и в постель-то лечь будет страшно.

– Так ежели…

– Погоди! – услышав тихое электронное курлыканье, она расстегнула халат и полезла в объемистый внутренний карман за рацией. – Здесь «Ольха», слушаю.

– Второй, – послышался голос Славки. – Был гость, только что. Климовна сыграла на медаль. Чаек и болтовня. Назвался участковым, помахал корочками, но в руки не давал. Был в нашем форменном полушубке старого образца, с рацией на плече. С точки зрения провинциальной советской бабки – убедительная имитация. Поговорили по уму, выложила ему Климовна кучу подробностей… Потом ребята его незаметно повели.

– Все?

– Все. От них еще ничего не поступало.

– Тогда отключаюсь, – сказала Даша. – Можешь не беспокоить, результаты наблюдения подождут до завтра… Конец.

Выключила рацию и удовлетворенно улыбнулась – Гроссмейстер то ли послал кого-то из шестерок, то ли заявился сам проверить, существует ли по данному адресу только что перебравшаяся из Курумана Дарья Шелгунова. Но Вера Климовна, уходившая пять лет назад на пенсию отнюдь не с поста детсадовской нянечки, должна была прекрасно справиться с ролью любящей Дашенькиной мамаши…

– Что за роковые тайны?

– Да ерунда, – сказала Даша. – Рутина. Пошли?

Операционные располагались в другом крыле, а на этажах, где были палаты, уже стояла тишина и безлюдье, народ здесь лежал тяжелый и понапрасну по коридорам не шлялся. В стерильном и унылом сиянии ламп дневного света грязноватые коридоры с облупившейся краской казались и вовсе неприглядными, словно заброшенный бункер. Откуда-то долетали приглушенные монотонные стоны. Даша старалась ступать потише, но засевший у входа на четвертый этаж «рысенок» услышал их заблаговременно и тихо, властно окликнул:

– Стоять! Кто?

– Рыжая, – столь же негромко откликнулась Даша.

– На свет, тихонечко!

Они с Жорой поднялись на ярко освещенную площадку. В начале коридора (заканчивавшегося тупиком) на протяжении добрых десятка метров стоял непроглядный мрак – ведмедевская школа, сообразила Даша, костолом отключил там все лампы, и теперь он с автоматом на изготовку был в темноте, а любой прохожий – под светом. А парень из СОБР – у дверей палаты в самом конце коридора, тоже с автоматом, и в случае чего поднимет трескотню не хуже махновской тачанки. Двух определенно достаточно – прошло три дня, а к раненому не искали подходов, не появилось ни единой подозрительной рожи…

– Проходите, – сказали из темноты.

«Приятно знать, что ведмедевские «рыси» узнают тебя в лицо, как кинозвезду», – мельком подумала Даша, проходя мимо едва различимой во мраке здоровенной фигуры, слегка припахивавшей оружейной смазкой.

– Поговорить? – спросила фигура.

– Ага, – ответила Даша. – Доктор обнадежил, что можно.

Отойдя на пару метров, она услышала, как спецназовец бубнит что-то в потрескивающую наплечную рацию. Докладывает конечно же, что раненый признан медициной годным для душевных бесед. Но парни Бортко все равно опоздают…