На вахте затрещал телефон, но мы не обратили на него внимания. И, пока он заливался недовольной трелью, мы хихикали под дверьми директорского кабинета. Собственно, там было три кабинета в одном — проходной секретарский («А где бабуля? Я за нее!»), слева — замдиректорский («Я — Ужас, летящий на крыльях ночи!»), а справа — директорский («Царь, очень приятно, царь!»).

— На этот раз его точно уволят, — изрек Валик.

— Или нас, если не снимем! — поддакнула я.

— Да брось, на нас никто и не подумает, — отмахнулся он. — Это Игорек у нас известный массовик-затейник, а мы так… мимо проходили.

— Но если он и над нами злостно постебался, то я его убью, — добавила я. — Даже если прежде его успеют уволить.

— Да ладно! Просто не принимай близко к сердцу.

Правда, свое мнение Валик изменил быстро — как только мы зашли в родной кабинет и заметили плакат, пришпиленный к дизайнерскому компьютеру: «Мы великие таланты, но понятны и просты, короли и музыканты, акробаты и шуты!». Друга аж перекосило:

— Убью!

— Да ладно, просто не принимай близко к сердцу, — передразнила я. — Ведь в точку же попал! Ты у нас — человек-оркестр, пять профессий в одном флаконе и на одну зарплату! Что, не так?

Валик глянул на меня искоса и первым подоспел к моему столу, загородив спиной обзор. И весело хмыкнул.

— Дай посмотреть! — я встала на цыпочки, заглядывая через плечо. — Мой же диагноз!

А он из вредности ссутулился над монитором, зараза такая. Я фыркнула и сняла шубу. Однако жарко… На монитор своего компа Игорек прилепил плакат с собственной же довольной физиономией и надписью «Доброе утро, страна!».

— Смотри, Вальк, а себя-то он не обидел!

— Где? — друг обернулся, отодвинулся, и я наконец рассмотрела свое рабочее место.

Теперь перекосило уже меня:

— Ах, засранец!..

— Говорят, мы бяки-буки, как выносит нас земля… — пропел Валик, копируя голос разбойницы из «Бременских музыкантов». — А что, ты вылитая атаманша, Вась! Тебе бы еще в черный перекраситься и… Ой!.. — и потер затылок. — За что?

— Все ему рассказал за перекурами, да? — прищурилась я.

— Я-а-а… э-э-э… ну-у-у… — замялся он.

У каждого есть свое неприятное детское воспоминание, и мое было связно со школьной постановкой «Бременских музыкантов», где я играла атаманшу. Вернее, я попыталась ее сыграть, но не вовремя испугалась. И, жалобно проблеяв первую строчку вышеупомянутой песни, с позором сбежала за кулисы, едва не сорвав постановку. С тех пор — со времен пятого класса — много воды утекло, но и на эту песню, и на мультик я по-прежнему реагировала неадекватно. И Валик об этом знал — в той постановке он играл Трубадура.

— Васьк, но я случайно… — друг опустил шкодливые очи долу.

— Случайно? Но я запомню!.. — пригрозила расстроенно и пошла в коридор, где по-прежнему надрывно верещал телефон.

— Вась!.. Ты ж не злая!

— Но память у меня хорошая, фантазия — богатая, а голова — больная!.. Алё?

— Здравствуйте! — пробасил в трубку жизнерадостный мужской голос. — Мне вчера звонили с этого номера!

— А я чем могу помочь? — буркнула я.

— Так вы же звонили!

Я устало вздохнула:

— Это редакция газеты. У нас стоит мини-АТС, и с какого именно номера и кто именно вам звонил — я понятия не имею. Но я точно вам не звонила. Всего хорошего! — и положила трубку.

— Вась!

— Чего?

— Ну, прости, а?

— Может, и прощу, — я не умела долго злиться.

Телефон снова заверещал.

— Я это тоже запомню, — он улыбнулся и взял трубку: — Доброе утро, вы попали в редакцию! Чем могу помочь? Да-а-а, а вы действительно попали…

Да, я не злая. Но я — бяка-бука. Насвистывая песенку атаманши, я вернулась в кабинет и, пользуясь отсутствием Валика, достала из ящика его стола отвертку. И быстро открутила у игорева кресла болты. Вернее, не открутила, а заметно ослабила. Если получится — убью двух зайцев сразу…

Я вернулась к своему столу, положила отвертку и встретила подозрительный взгляд Валика:

— А зачем тебе отвертка?

— А я тебя сколько раз просила подтянуть болты? — я демонстративно присела и перевернула свое кресло, уложив на бок.

— Давай сделаю, — вздохнул он. — Сходи пока в «клоаку», что ли. Интересно же, что Игорек про них придумал.

Послонявшись полчаса по офису и оценив творчество фотографа, мы сообща прилепили на монитор его компа надпись «Гитлер капут!» и занялись привычным делом. «Страйком», то есть. Чем заслужили крайне недовольный взгляд редактора, когда он соизволил явиться на работу. Привычно бубня что-то под нос и протирая запотевшие очки, Гриша проковылял к своему кабинету и надолго замер возле двери. Мы в ожидании реакции бросили играть и вытянули шеи. Шеф долго моргал на надпись «Кто ж его посадит, он же памятник!»

— Понравилось, — ехидным шепотом прокомментировал Валик. — По спине видно…

— Это что такое? — редактор, ссутулившись, повернулся к нам. — Откуда? Чья блажь?

— Того, кто последним уходил! — хором «сдали» мы зачинщика.

— Премии лишу, — Гриша оторвал баннер и исчез в кабинете, хлопнув дверью.

Мы дружно захихикали. В кабинете шефа громко и злобно уронили кресло. Мы весело переглянулись и снова вернулись к игре. А редакционный народ тем временем прибывал, и наблюдать за реакцией коллег было крайне занимательно. Кто-то ругался, кто-то — смеялся, кто-то возмущался и почему-то требовал показать наши с Валиком плакаты. Мы же, разумеется, давно и далеко их спрятали и только отшучивались в ответ.