И только Хэл похож не на живого человека, а монумент, вытесанный из темного мрамора у подножия пирамиды. Ни тени улыбки, ни доброго взгляда. Холоден, важен и безразличен к происходящему.

Передаю торт слугам, по мраморной лестнице поднимаюсь на тринадцатый, верхний этаж. С особым трепетом касаюсь строгих и фантастичных стальных перил, подчеркнутых тонкими золотыми элементами, похожими на листики и цветки вьюна. Сморю на развешанные по стенам картины, высокие вазы с роскошными цветами.

Замечаю сбоку что-то вроде шахты лифта, скрытой за резными решетками.

Бэл перехватывает мой взгляд и поясняет:

— Мы могли бы подняться наверх так, но восхождение по лестнице главной пирамиды очень символично.

— И утомительно, — зевает в кулак Виллин.

Хэл отделывается угрюмым молчанием. Не смотрит в мою сторону, зато затевает разговор о картинах с Алией. Сестренка краснеет и запинается, явно польщенная вниманием главного жреца.

— Я впечатлена, — произношу с улыбкой. Стараюсь не смотреть в сторону Хэла. — Лестница очень красивая, и вся обстановка тоже. А на лифте смогу проехаться и в другой раз.

— Искренне верю: вы, сати Тамани станете частым гостем Инке, — подмечает Бэл.

— А, возможно, и женой следующего верховного жреца, — добавляет Виллин и многозначительно поигрывает бровями.

Делаю вид, что не понимаю намека. Продолжаю подъем и с удивлением отмечаю, как легко и ровно бьется сердце Тамани. Вот что значит молодость — ни одышки, ни зашкаливающего пульса. И это несмотря на крутые ступени.

Достигаем вершины лестницы. Ждем, пока отдышится Михо.

— Сюда, пожалуйста, — Бэл приглашает следовать за ним.

На тринадцатом этаже роскоши больше, чем на остальных. Словно погружаешься в мерцающее тепло: всюду золото, охра, бронза и другие, неподдающиеся определению материалы. Вдоль коридоров стоят горшки с живыми цветами желто-белых оттенков и скульптуры. Последние - сплошь замагиченные. Русалки лениво помахивают хвостами и игриво подмигивают. Воины встают по стойке смирно, когда мимо проходят главные жрецы.

— Верховный ждет вас в Радужном зале! — объявляет Бэл.

Трижды стучит в золоченые двери. Дожидаются, пока слуги откроют, и приглашает нас внутрь.

Инке встречает нас, сидя в глубоком, обитом бархатом, кресле возле камина. Белым одеянием, напоминающим мантию королей, седыми, собранными в высокий хвост волосами, длиной бородой, скульптурным лицом и живыми серыми глазами он напоминает доброго волшебника из детских сказок. Не хватает только посоха и широкополой шляпы.

На шее верховного жреца болтается ключ размером с ладонь. На вид тяжелый и блестящий. По форме он напоминает крест с петлей наверху. Всю поверхность покрывают непонятные надрезы и загогулины, каждому символу соответствует картинка — маленькая, едва различимая.

— Приветствуем тебя, верховный жрец, — произносит Михо и кланяется.

Мы с Алией следуем его примеру. Я одновременно пытаюсь поправить очки, которых Тамани никогда не носила. Ее зрение и без того идеально.

Чертова привычка, до добра меня не доведет.

— Добро пожаловать, — сдержанно кивает Инке. — Двери главной пирамиды всегда распахнуты для рода Ферино.

Дядюшка довольно краснеет. Заученными фразами выражает радость и величайшую покорность верховному жрецу Великой Матери.

Когда с условностями покончено, Инке распоряжается накрывать стол к обеду.

— Кстати, сати Тамани, мне уже доложили о приготовленном вами торте. Не терпится его попробовать.

Кланяюсь жрецу и благодарю за комплимент. Усаживаюсь за стол на предложенное место. К несчастью, рядом с Хэлом.

— Сын, поухаживай за дорогой гостьей, — просит его Инке.

Хочет Хэл или нет, но ему приходится проявить ко мне вынимание. Приказ верховного жреца не нарушает даже сын.

— Белое вино или красное? — уточняет Хэл вежливо, но все еще не смотрит в глаза.

Кажется, так и не простил мне заплыва.

Ну, что поделать, это его трудности. Меня же больше волнует ключ на шее Инке. Наверняка, это тот самый — от всех дверей.

— Красное, если можно, — киваю без тени улыбки.

Разговор за столом заходит о политике. Молчу, пока обсуждают мятежи и поимку зачинщиков. Слушаю, с каким жаром Хэл внедряет новые идеи по подавлению бунтов. Не могу не восхититься его храбростью и упорством.

— Как бы мне хотелось положить конец этой вражде, — замечает Инке. — Но я верю: когда-нибудь настанут спокойные времена.