Я снял перчатку, отодвинул ее разметавшиеся из-под шлема волосы, нащупал пульс. Сердце билось слабо и часто. Вариантов было немного, а правильный и вовсе один, и мне надо было его найти. Первым делом я насколько мог осторожно обрезал сучок, торчащий у нее из колена. Она вздрогнула, но глаз не открыла, дышала часто и хрипло.

Потом я вырубил на стволе ступеньки для себя, поминая добрым словом подарок школьного друга - сталь ножа британского ВМФ служила верой и правдой, щепки летели в разные стороны. Теперь, имея опору под ногами, я должен был сделать главное - опустить Татьяну прямо в подвеске на землю. По счастью, она висела рядом со стволом. Я дотянулся до лямки ее запасного парашюта, осторожно выпростал из чехла саму запаску и обвязал ее вокруг ствола, оставив на стропах слабину метра в два с половиной. Расцепил "липучку", освобождая лямку, ведущую к основным карабинам. Обнял ствол покрепче, намотал на руку стропы запаски и, собравшись с духом, полоснул ножом по основным.

Рука едва не вылетела из сустава - рывок был серьезный, хорошо еще, что не все стропы ее крыла удалось обрезать одним взмахом. Подвеску качнуло, я не успел смягчить удар о ствол. Осторожно, по одной, я дорезал основные стропы и едва успел схватиться второй рукой за ствол, когда подвеска повисла на запасных. Нож улетел вниз, я надеялся, что он не воткнулся в сугроб острием вверх.

Теперь я стоял, обняв дерево, и потихоньку вытравливал стропы. Кора впилась в щеку, ныло после рывка плечо. Расчет оказался верен - подвеска опустилась сквозь редкие ветки и повисла на натянувшихся стропах, Татьяна почти касалась ступнями сугроба. Она так и не пришла в себя, это мне не нравилось.

Я сполз со ствола, едва ощущая ладони. Нашарил непослушными руками сигареты и зажигалку, закурил и взялся за рацию:

– Все, кто слышит, Белому ответьте.

Старт молчал - видимо, за склон рация не добивала. Первым отозвался незнакомый голос:

– Слышу Белого, здесь Гном.

– Привет. Сообщи по цепочке на старт: сижу на земле, под желтым крылом, на руках пострадавший пилот - Мельникова Татьяна, без сознания, передай без сознания, травма бедра, переломов не вижу, кровопотеря, группа крови третья, резус положительный (я еще помнил ее данные, даже, кажется, серию и номер паспорта), требуется помощь. Находимся точно...
– Я дал ему координаты с "джипиэски"*.

– Вижу желтое крыло, сейчас сяду к вам...

– Я управлюсь. Свяжись со стартом.

– Понял, понял, Белый. Сейчас организуем. Все, кто слышит, Гному ответьте...

Я убавил на рации громкость. Вернулась забытая привычка не реагировать на сообщения в эфире, пока не прозвучит твой позывной. Одним ухом я слушал переговоры Гнома, доставая пока из своей подвески кусок полиэтилена. Вообще, в карманах моей подвески можно много чего найти, хорошо, что я не бросил ее по дороге. Однажды я слышал, как бывалый пилот наставлял "чайника", который ехал в горы в первый раз: "...Кроме куска целлофана, в который можно завернуть рюкзак целиком, у тебя в подвеске должен быть нож, моток веревки метров в двадцать, лучше - тридцать, вода, туалетная бумага и обязательно два - ты понял?
– два "сникерса"..."

По рации помянули меня, я прибавил громкость:

– Белый на связи.

– Белый, здесь Гном. На старте приняли, спасатели выезжают. Как у тебя там?

– Пока ничего. Будет минутка - свяжись с Чижом, скажи, чтобы не беспокоился. Да, и найди меня потом у подъемника - с меня причитается.

– Не стоит, Белый, какие проблемы...

– Найди меня. Чистого неба.

– Понял, спасибо. Держись там...

Я расстелил целлофан на снегу, расстегнул замки на подвеске Татьяны и осторожно взял ее на руки. Черт, никогда не думал, что придется нести ее на руках вот так... Дышала она часто и хрипло, ресницы дрожали над бледными щеками. Я уложил ее, расстегнул шлем. Достал из кармана кусок стропы, наскоро соорудил жгут, перетянул бедро. Крови стало заметно меньше.

Оставалось понять, насколько глубоко в ней сидит эта деревяшка. Я попытался ощупать рану сквозь комбинезон, но, видимо, действовал грубо: Татьяна вздрогнула, судорожно вздохнула и открыла глаза.

– Где я?
– Глаза, мутные от боли, кажется, не замечали меня, руки в перчатках сжались в кулаки, она попыталась приподняться.

– Лежи-лежи.
– я придержал ее, чувствуя, как под руками напрягаются плечи.

Она остановила на мне взгляд:

– Санечка...

Она никогда не называла меня так. Никогда. Я дотянулся до своей подвески, достал фляжку с коньяком, отвинтил крышку и приложил ей к губам. Она глотнула, закашлялась, я заставил ее сделать еще пару глотков. Уселся, положив ее голову к себе на колени, закурил.

– Ты почему здесь?
– У нее в глазах появилась живинка.
– Ногу не чувствую...

– Отлежала.

– Нет.
– Она нахмурила брови, вспоминая.
– Я садилась в елки...

– Садилась, садилась. Лежи.
– Я прижал ее голову к груди.
– Будешь еще коньяк? Или шоколадку?

– Не заговаривай мне зубы.
– Кажется, она приходила в себя.
– Я все помню. Выше было зеленое крыло, и был Никита... А Никита где? Почему нога болит?

Она снова попыталась приподняться, вздрогнула, закусила губу - видимо, рана отозвалась.

Мне нельзя было давать ей смотреть на рану - по крайней мере, до прибытия спасателей. Для женщины лучше головы лишиться, чем увидеть шрам на ноге. А шрам наверняка останется, пусть спасибо скажет, что так отделалась...

– Не брал я твоего Никиту. Не знаю, где он.

– Улетел...
– она обмякла.
– Улетел, да?

– Не знаю. Не хочешь коньяку - я выпью.

– Пей.
– она затихла.
– Можно, я посплю немного? Спать очень хочется...

Само собой, ей хотелось спать - после кровопотери.