Шрифт:
Я пожал плечами. Он оглядел подвеску в поисках ручки запасного парашюта и выматерился сквозь зубы.
Когда меня подвели к машине, знакомый, белый как мел, выговорил:
– И это ты называешь безопасным спортом?
Ответить было нечего. Хотелось покаяться перед ребятами; я сделал все, чтобы убиться, и если был еще жив, то только потому, что кто-то наверху решил не пускать меня на небо. Выпить бы не помешало...
...Домой я ввалился в третьем часу ночи, полный отвращения к самому себе. Поставил рюкзак на пол и сел рядом. Татьяна, естественно, не спала. Она подошла, присела рядом, подперла рукой щеку и спросила:
– Белов, тебе нравится такая жизнь?
...Прошла неделя, за ней другая; я не поднимался в воздух. Нет, я не боялся летать. Просто не хотел. Это странное чувство здорово осложняло жизнь. Татьяна не могла понять, что со мной происходит. Я был бы рад ей объяснить, если бы сам понимал...
Однажды я достал крыло, разложил его по комнате, достал новый комплект строп - и едва не убрал все обратно, но заставил себя взяться за работу. Пока я менял стропы, "Консул" шуршал, как шуршит под ветром. Я выбирал из купола травинки, разглаживал его, а он рассказывал мне о небесах, в которых мы побывали. Вспомнилось наше первое знакомство - я осторожничал с управлением, а в результате едва не посадил на куст. Вспомнилась туча, от которой мы убегали. Уже первые крупные капли хлестали по крылу, ветер гудел в стропах так, что уши закладывало, а мы выбрались. Мы ушли, мы сели под деревьями, и я прикрывал его собой от дождя. А однажды под Пятигорском, теряя высоту, я уже готовился к посадке, когда он шевельнул консолью. Я сначала не поверил ему, а он вытащил меня в небо почти с верхушек деревьев, мы ушли на тридцатикилометровый маршрут...
Так нас и застала Татьяна, вернувшаяся с работы. Она присела рядом, положила руки мне на плечи:
– Слушай, Белов... Научи меня летать, а?
Я напрягся.
– Нет.
– Ну почему? Ты можешь мне объяснить - почему?
– Нет.
Она встала, обиженная. Прошлась по комнате. А что я мог ей сказать? Что просто боюсь за нее? Да, параглайдинг безопаснее футбола. В общем и целом. За исключением отдельных случаев.
– Ну хорошо. Тогда можешь хотя бы рассказать, что с тобой происходит? Я же не глупая, я все вижу...
Она искренне пыталась помочь мне, а я не знал, как помочь ей.
– Все нормально.
– Нет ничего нормального в том, что ты перестал разговаривать с людьми.
Она ушла на кухню, вернулась с чашкой кофе:
– Не отвечаешь на телефонные звонки, не разговариваешь с Никитой, не разговариваешь со мной...
– Не хочу слышать о Никите. Ни слова.
– Я начал сворачивать крыло, тайком спрятав в карман порванные стропы.
– Но ведь все дело только в этом, правда? Ты переживаешь, что он в Австрии обошел тебя, ты вернулся сам не свой. Ты не справедлив к нему, он хороший. Это же просто соревнования, ничего больше - ты же сам так говоришь. Тебе просто трудно признаться, что кто-то летает лучше тебя, ведь так?
– Нет.
– Я убрал крыло в рюкзак.
– Не хочешь говорить - не надо.
– Теперь она обиделась всерьез...
Прошло полтора месяца. Пару раз я приезжал на поле, но так и не вышел на старт. Мне не хотелось летать, а я не мог с этим смириться. Это было все равно что потеря какого-то органа чувств; с этим было трудно жить. Я чувствовал себя неполноценным.
Компания-производитель заваливала меня факсами, отовсюду звонили. Я не отвечал. Иногда заезжал Семен. Ни о чем не расспрашивая, он не спеша рассказывал, что происходит вокруг. Свято место пусто не бывает - в мое отсутствие обучением новичков и продажей крыльев занимался Никита. Где-то шли соревнования, кто-то уезжал летать, кто-то возвращался - я слушал отстраненно, словно речь шла о незнакомых вещах.
Татьяна все чаще заговаривала о полетах. Видимо, она пыталась "лечить подобное подобным", но я только сильнее замыкался.
– Помнишь, Белов, - говорила она, - ты сказал, что сумасшедший в доме должен быть один?
– Помню.
– Так вот, если ты больше не хочешь летать, тогда научи меня.
– Нет.
– Тогда посоветуй инструктора.
– Она уже не обижалась, терпеливо разговаривала со мной, как с больным. Жаль, что процесс лечения превращался в пытку.
– Нет.
– Ладно, меня научит Никита.
– На этом месте разговор заканчивался - я уходил на кухню и молча курил.
Она стала задерживаться допоздна, несколько раз возвращалась за полночь, от нее пахло вином. А однажды она втащила в дом рюкзак, расстегнула и вытряхнула из него мешок с парапланом.
– Вот что у меня есть.
– Откуда это?
– я ошарашенно смотрел на мешок.
– Подарили.
– Она гордо улыбалась.
– Хорошее быстрое крыло.
– Это какое же?
– я потихоньку начал понимать, чей это подарок, слишком знакомо звучали слова "хорошее быстрое крыло".
– "Релакс". Немецкий.
– Знаю. Быстрое крыло "Релаксом" не назовут.
– Я пожал плечами.
– И наполнение у него не очень...
Она сверкнула глазами.
– Я знала, что все будет именно так. Белов, ты можешь испортить человеку любой праздник - ты знаешь об этом?
– Догадываюсь.
– Мне очень не хотелось ссориться.
– Нет, ты даже не догадываешься.
– Она взяла сигарету, прошлась по комнате. В воздухе звенела натянутая до предела струна.
– И вообще, я хочу, чтобы ты знал: я свободный человек.