Ирис повернулась к Микки, но, к ее изумлению, он тоже поспешно встал, словно и у него послезавтра зачет, и ушел в свой рабочий уголок в конце коридора.

Она услышала, как проснулся компьютер, и через пару минут, когда ей удалось собраться с духом и подойти к мужу, тот уже был поглощен партией в быстрые шахматы – максимум пять минут – его новый, хорошо забытый старый, наркотик.

– Микки, давай съездим к ней, я должна ее повидать.

– Не сейчас, дай закончить, всего одну минутку.

Ирис наблюдала за его спиной у расчерченного на клетки экрана, который почему-то кажется старинным. Ее отец любил шахматы и отлично играл, даже успел научить ее нескольким ходам. У нее осталась единственная карточка, черно-белая, на которой она сидит напротив него за клетчатой доской, у нее почему-то встревоженное лицо, а его лица не видно, только спину. И ведь именно это привлекло ее внимание к Микки: в университетском кафетерии, потягивая горячий кофе, она увидела крупного мужчину, склонившегося над маленькой доской, погруженного в размышления, иногда переставлявшего фигуры, и черные, и белые, при том что напротив него никого не было, и сразу подумала об отце, который в ее памяти оставался огромным, хотя на самом деле был человеком небольшого роста: несомненно, хрупкая Альма пошла в него. Ирис приблизилась зачарованными шагами к этой широкой спине и уселась на пустом стуле перед ним и, едва сев, со странной уверенностью почувствовала, что этот пустой стул предназначен для нее одной, хотя она и не умеет играть, ведь после гибели отца не осталось никого, кто бы продолжил ее обучение.

Поэтому она поспешно заявила удивленному парню, поднявшему на нее вопросительный взгляд:

– Я не умею играть.

Он улыбнулся:

– Вот и хорошо. Больше всего я люблю играть против самого себя.

В ретроспективе эта фраза приобрела дополнительный смысл, о котором ни один из них тогда не подозревал: жизнь с женщиной, едва не умершей от любви, – это игра против себя и уж ни в коем случае не за себя. Она стала рассказывать ему об отце, который так обожал шахматы, что мать приходила за ним в шахматный клуб требовать, чтобы он возвращался домой. Если он проигрывал, то весь вечер был мрачен и сердит, но когда выигрывал, то брал ее на руки и кружил в воздухе, и был так счастлив, что злиться на него было невозможно. И этот крупный парень терпеливо слушал ее; его черные глаза, сначала показавшиеся ей непроницаемыми, вдруг стали глубже, когда он узнал, каким молодым погиб любитель шахмат и какой маленькой была его дочь.

– Научить тебя играть? – спросил он осторожно, словно боялся сделать неправильный ход.

– Нет, я просто посмотрю.

И она в молчании смотрела, как он играет против себя. Выражение его широкого, смуглого, чуть одутловатого лица то и дело менялось: напряжение сменялось удовлетворением, задор – разочарованием. А Ирис думала о том, что, если бы ее отец играл сам с собой, мать была бы избавлена от унизительных хождений в шахматный клуб, да и ей самой досталось бы больше совместных часов, отмеренных так скупо… Глядя на парня, при всех своих габаритах оставлявшего ощущение душевной грации, Ирис принялась считать, сколько же часов провела на самом деле с отцом; она так увлеклась, что загибала пальцы и шевелила губами и не заметила, что теперь уже парень следил за сменой ее выражений, а когда заметила, то смущенно хихикнула: он наверняка подумал, что она чокнутая.

Она положила свои бледные ладони рядом с доской, посмотрела на его смуглые руки и подумала, что если они сплетут пальцы, то те будут выглядеть совсем как шахматные пешки, сошедшиеся в ближнем бою, и ей так захотелось сплести пальцы с его пальцами, что она неожиданно предложила:

– Все эти годы я хранила шахматы отца. Хочешь, я отдам их тебе?

Он был поражен этим ее жестом:

– Вау! Огромное спасибо, но я не могу забрать их себе, они должны остаться у тебя.

А она сказала, в раздумье:

– Ты прав, они должны остаться у меня, но я ужасно хочу, чтобы они были и у тебя тоже, и вообще, я совсем не умею играть.

– У меня есть идеальное решение, – сказал он. – Мы можем жить вместе.

И они оба рассмеялись этой шутке, которая стала реальностью быстрее, чем можно было ожидать.

Он была так очарована его энтузиазмом и отсутствием сомнений на свой счет! Но откуда ей было знать, что пока они планировали союз, который позволит ей отдать ему отцовские шахматы, не расставаясь с ними, Эйтан Розенфельд поднимался по лестнице к ней домой, а ее мать гнала его прочь, словно попрошайку или уголовника.

Она не знала, что с годами именно то, что так ее привлекло, станет ненавистным, – таким же, каким было для матери! Пусть шахматные клубы сменились экраном компьютера, а долгие партии – короткими блицами, зависимость мужа от шахмат и его отгороженность от мира только усугубились. До такой степени, что поговорить вечерами с ним стало невозможно. Да и когда Ирис звонила Микки на работу, то слышала в его голосе раздражение, так характерное для людей с зависимостями.

«Не сейчас, дай закончить!» – нетерпеливо отвечал он, когда один из детей просил подкинуть его куда-нибудь на машине или помочь с домашним заданием, и Ирис утешалась мыслью, что если и ее отец был таким же заботливым, то, пожалуй, она не так и много потеряла.

– Говорят, что склонность к зависимостям генетическая, – процедила она сквозь зубы ему в спину, которая так заворожила ее двадцать три года назад. – К тому же Альма видит, что папа впал в зависимость от шахмат. И сама впала в зависимость от наркотиков.

– Не сейчас, дай закончить, – буркнул он.

– Может быть, если бы ты не залипал на своих играх, Альма была бы сегодня в гораздо лучшем состоянии.

Вообще-то Ирис знала: если кто и мог привлечь его внимание в разгар игры, то это Альма. Она единственная всегда была готова подойти посмотреть, какой блестящий ход он сделал, и умела радоваться его победам, а главное, утешить в случае проигрыша, пусть никому не ведомого в реальном мире – Микки, как правило, не знал, против кого играет, – но оттого не менее обидного. Вот и сейчас, когда дело на экране шло к явному поражению, Ирис даже не попыталась скрыть торжества.