Лампа, наверное, уже давно коптит прогоревшим фитилем, а в окнах вставлена белая бумага, или льдины, или это уже рассвет?..

Она допивает последний глоток и смотрит ему в глаза. Это уже что-то новое — ей жалко его! Правда, эта жалость странная, так жалеют покойников, но и этого не было! "Теперь я буду познавать самое себя, — печально думает она. — Больше, кажется, мне ничего не остается".

Но еще остается боль разбитых губ и истерзанного тела.

— Избил-то за что? — спрашивает она.

Степан поджимает губы и уносит кружку.

— Не зря же я тебя сразу невзлюбила, — говорит она равнодушно.

Он молчит.

— Так что ж все-таки делать будем? — спрашивает она тихо.

Не поворачиваясь, Степан отвечает.

— Как сказал, женой будешь.

Она помнит, что ответила ему на это, когда он сказал первый раз. И сейчас повторила бы, не испугалась, но не хочет.

— Выведи меня. Я уйду!

Сбоку, искоса он посмотрел на нее:

— Засудить хочешь?

— Что? — не поняла она. А когда поняла, удивилась: "Судиться! Да только этого ей не хватает! Ведь и в голову никогда не пришло бы! Сама себя пыталась засудить — не получилось!"

— Выведи! Сашка вернется, убьет тебя!

— Или я его, — ответил он с жутким спокойствием.

"Убьет! — подумала она. — Что делать?" Но главное — ничего делать не хотелось. Ничего! Даже страх за Сашку не мог разбить равнодушия. И хотя просила его вывести, но идти тоже не хотелось. Ничего не хотелось. Ни жить, ни умирать.

— Женой будешь, — повторил Степан, — не обижу.

— Невозможно, — сказала она. И не скрыла сожаления. О, если бы это было возможно, если бы в ней была хоть капля чувства к Степану, пусть бы хоть он был ей не так неприятен — она сочла бы это за выход. Должен же быть какой-нибудь выход!

— Посмотрим, — пробурчал Степан. — Лежи. Пойду собаку накормлю.

Оделся. Взял котелок. Вышел.

Катя расстегнула пуговицу платья, взглянула на грудь. Багровое пятно расползлось, дотрагиваться больно. "Рак груди может быть, — подумала она без страха. — Больно ли умирать от рака?"

"Сашка, как он там?" — О Сашке думалось как о чужом, кто когда-то был своим, был радостью и счастьем, но потерян по прихоти случая, и примирение с потерей — неизбежность и лучший выход из состояния отчаяния и обиды.

Вернулся Степан.

— Есть хочешь?

— Хочу, — ответила она и удивилась тому, что хочет есть, что говорит об этом погубившему ее человеку, что возьмет сейчас из его рук все, что он даст ей.

Весь день Степан хлопотал по хозяйству, а она лежала, иногда засыпая ненадолго, но сразу начинались сниться кошмары, и она усилием воли просыпалась и лежала, думая о чем-то, иногда о каких-то совершенно нелепых вещах, вспоминала что-то, что давно забылось и не заслуживало воспоминаний. Степан пытался заговаривать с ней, она делала вид, что спит или засыпает, он не настаивал и не тревожил ее.

Прошел день. Прошел вечер. В десять часов Степан разделся, погасил лампу, сказал ей в темноте:

— Двигайся.

Она пододвинулась. И когда он порывисто засопел и руки его, причиняя боль, поползли по ее телу, она подумала равнодушно "Теперь это ничего не прибавит и не убавит. Все равно это уже не жизнь…" Было противно и… безразлично…

Моня с Филькой добрались до базы быстрей, чем думали. Шли по своей лыжне, хороший был накат, и когда шли к Сашке, выбрали удачный вариант спусков с грив, так что подыматься теперь было легко. Придя, сначала собрали все необходимое для выхода из тайги, запрятали ружья и запасы, подготовили замок и скобу для барака. Потом затопили печь и готовили ложе для Кати. Не будет же она ночевать одна в сторожевой избушке. Моня эгоистично не скрывал радости, что Катя будет с ними. Он предложил Фильке соорудить даже перегородку в бараке для Кати, но ради одной ночи это не имело смысла.

Катю со Степаном ждали к позднему вечеру. Был подготовлен шикарный ужин из всех НЗ, а Степан успел шепнуть Фильке, что раздобыл бутылку водки, так что намечался хороший вечер.

Но вечер приходил, а Степана с Катей не было. Моня нервничал, поминутно выбегая на улицу. Филька к вечеру стал молчалив более обычного и задумчив. Когда наступила полная темнота, когда Моня уже был близок к отчаянию, Филька достал томик «Логики» Гегеля и отключился. Моня метался по бараку, приставал к Фильке с вопросами, потом начал ругаться и проклинать кого-то, но часа в два ночи свалился все-таки и заснул, а Филька просидел около лампы всю ночь, не то читая, не то просто пялясь в книгу…

Назавтра дважды они готовились к встрече Кати со Степаном, сначала в середине дня, предположив, что те утром вышли в путь, потом вечером, если допустить, что вышли они в середине дня.

Часов в семь вечера Филька снова уткнулся в Гегеля. Моня подошел и выбил книгу у него из рук:

— Ты чо, не понимаешь, что там что-то случилось?!

— Что, например? — спокойно спросил Филька.

— Заболела она, вот что!

Филька странно как-то посмотрел на него и, ничего не ответив, снова взял книжку.