Врачом оказался мальчишка, видать вчерашний студент. За все время пребывания в экспедиции, возможно, это был первый случай использования его по прямому назначению. Потому был он страшно важен и многозначительно немногословен. Он тщательно мыл руки, словно испытывал терпение всех, тщательно вытирал их, сосредоточенно разглядывал инструменты в своем походном чемоданчике — он готовился квалифицированно оказать помощь столь романтично пострадавшему. Но увидев торчащее Сашкино ребро, беспомощно хлопал мальчишескими ресницами и сказал разочарованно и несколько с обидой даже:

— Операция нужна. Срочно. Везти надо.

— Представьте себе, мы тоже догадались, что везти надо! — мстительно съязвил Филька, раздраженный важничанием молодого специалиста.

Катя торопливо собиралась. Пилоты заглянули было в зимовье, но увидев, что там и без них повернуться негде, вернулись к вертолету. Врач ушел готовить лежанку для больного. Степан сидел на чурке около печки и молча пил чай, словно не имел к происходящему никакого отношения. Про него и вправду все забыли и суетились, собирая вещи, упаковывая их в рюкзак и чемодан.

Вернулся с носилками врач. Увидев рюкзак и чемодан, спросил:

— А это что, с ним отправляете? А куда я их дену?

— То есть как куда! — возмутилась Катя. — Я с ним полечу, а здесь все необходимое.

Парень замялся.

— Дело в том, что пилот не возьмет больше никого. Вертолет перегружен.

— Как это не возьмет! — в ужасе прошептала Катя. — Я его жена! Я должна быть с ним!

Филька подошел к врачу:

— Ей же нельзя здесь оставаться! Что она здесь делать будет?

Тот развел руками:

— Поговорите с пилотом, я-то что! Мне все равно! То есть я не против!

Катя кинулась вон.

— Послушайте, это мой муж! Я должна лететь с ним.

Пожилой, бородатый пилот посмотрел на нее, сплюнул окурок в снег:

— Отпадает! Я везу образцы. Даже вещей никаких не возьму!

— Но я же не могу здесь оставаться! Не могу! Я должна с ним! Я легкая! Пятьдесят килограмм!

Она села на снег и заревела громко и истерично.

Мужчины растерянно елозили перед ней на снегу, пытаясь поднять, усадить на лыжу. Но она вырывалась и кричала только: "Я должна! Я должна!"

Тот, что постарше, быстро направился к зимовью.

— Слушайте, парни, — сказал он, заглядывая внутрь и не заходя. — Мы все равно ее не возьмем, нельзя, заберите ее, она там ревет, а мы-то тут при чем! Начальник напихал породы под завязку — запас не больше девяносто килограмм, как раз на одного человека! Не можем!

Чуть ли не на руках Моня с Филькой затащили кричащую и отбивающуюся Катю в зимовье.

— Завтра выйдем на тракт, посадим на машину, и приедешь к нему, уговаривали они ее. Но она ничего не слышала и не хотела слушать. Она не могла себе представить, что Сашка полетит один, без нее, а она останется здесь, хотя бы на день, хотя на час, но одна, без него.

— Что случилось? — услыхали все вдруг тихий голос Сашки.

Катя метнулась к нему:

— Не берут меня с тобой! Увозят тебя, а меня не берут! Сашенька, как же!

— Увозят?..

— Степан с Лазуритки вертолет пригнал. Отправляем тебя, — пояснил Моня.

— А как же Катя?

Сашка говорил с трудом. Глаза его были мутны. Губы пересохли.

Степан подошел к изголовью:

— Завтра выведем на тракт. Попутной отправим в Кедровую. Оттуда до района поездом доберется. Вертолет у них перегружен. Не возьмут.

— Степка, не оставляй ее! Езжай с ней до Кедровки! Непривычная она!

Катя плакала, припав щекой к Сашкиной руке.

— Давайте грузиться будем, — робко вставил мальчишка-врач. — Потерпите, пожалуйста! В машине я вас удобно устрою! Долетим быстро!

Развернули брезентовые носилки. Доктор со Степаном держали их, Моня с Филькой осторожно перекладывали Сашку. Тот не стонал и, оставаясь в сознании, лишь зубы сжал до желваков… Надели на него шапку, укрыли полушубком, ноги закутали телогрейкой. Валенки положили на носилки около ног.

Катя висела над носилками, мешая выходить, загораживая дорогу, и лепетала: "Ну, как же так! Как же! Боже мой!"

Ее, наконец, отстранили, и носилки поплыли из зимовья. Раздетая она шла рядом, спотыкаясь, зачерпывая в валенки снег. Кто-то накинул ей на плечи телогрейку, резким движением она скинула ее, кто-то поднял, надел снова… Когда втаскивали в вертолет, носилки накренились, и она закричала в испуге, хватаясь за ручки… Но вот носилки исчезли в темном зеве машины, и врач, прощаясь с Катей, сказал сочувственно и как бы извиняясь: