возносится превыше мой кирпич,

чем плешь его среди больниц и тюрем.

В парке оркестр занялся дележом.

Палочкой машет на них дирижер,

распределяет за нотою ноту:

эту кларнету, а эту фаготу,

эту валторне, а эту трубе,

то, что осталось, туба, тебе.

В парке под сводами грабов и буков,

копятся горы награбленных звуков:

черного вагнера, красного листа,

желтого с медленносонных дерев —

вы превращаетесь в социалиста,

от изобилия их одурев.

Звуки без смысла. Да это о них же

предупреждал еще, помнится, Ницше:

«Ах, господа, гармоническим шумом

вас обезволят Шуберт и Шуман,

сладкая песня без слов, господа,

вас за собой поведет, но куда?»

В парке под музыку в толпах гуляк

мерно и верно мерцает гулаг,

чешутся руки схватиться за тачку,

в сердце все громче лопаты долбеж.

Что ж ты, душа, за простую подачку

меди гудящей меня продаешь?

На руках у дамы умер веер.

У кавалера умолкла лютня.

Тут и подкрался к ним Вермеер,

тихая сапа, старая плутня.

Свет – но как будто не из окошка.

Европа на карте перемешалась.

Семнадцатый век – но вот эта кошка

утром в отеле моем ошивалась.

Как удлинился мой мир, Вермеер,

я в Оостенде жраал уустриц,

видел прелестниц твоих, вернее,

чтения писем твоих искусниц.

Что там в письме, не memento ли mori?

Все там будем. Но серым светом

с карты Европы бормочет море:

будем не все там, будем не все там.

В зале твоем я застрял, Вермеер,

как бы баркас, проходящий шлюзы.

Мастер спокойный, упрятавший время

в имя свое, словно в складки блузы.

Утро. Обратный билет уже куплен.

Поезд не скоро, в 16.40.

Хлеб надломлен. Бокал пригублен.

Нож протиснут меж нежных створок.

Опухшее солнце Ла-Манша,

как будто я лишку хватил,

уставилось, как атаманша,

гроза коммунальных квартир.

Ну, что ты цепляешься к Лёше —

я пролил, так я и подтер.

Вон – ванночки, боты, калоши

захламили твой коридор.

Да, правда, нас сильно качает:

то к бару прильни, то отпрянь.

Я слышу начальника чаек

приказы, капризы и брань.

И я узнаю в ледоколе,

бредущем в Клайпеду, домой,

родные черты дяди Коли

с отвислой российской кормой.

Уже начинает смеркаться,

начальник своих разогнал,

а он начинает сморкаться —

о, трубный тоскливый сигнал!

Качается нос его красный,

а сзади, довольный собой,

висит полинялый и грязный

платочек его носовой.

В Женеве важной, нет, в Женеве нежной,

в Швейцарии вальяжной и смешной,

в Швейцарии со всей Европой смежной,

в Женеве вежливой, в Швейцарии с мошной,

набитой золотом, коровами, горами,

пластами сыра с каплями росы,

агентами разведок, шулерами,

я вдруг решил: «Куплю себе часы».

Толпа бурлила. Шла перевербовка

сотрудников КЦГРБУ.

Но все разведки я видал в гробу.

Мне бы узнать, какие здесь штамповка,

какие на рубиновых камнях,

водоупорные и в кожаных ремнях.