В заалтарьи бурьян и пырей.

Старый ктитор в тоске и запое

возникает, как клитор, в пробое

никуда не ведущих дверей.

Вдоволь здесь погноили картошки,

книг порвали, икон попалили,

походили сюда за нуждой.

Тем вернее из гнили и пыли,

угольков и протлевшей ветошки

образуется здесь перегной.

Свято место не может быть пусто.

Распадаясь, уста златоуста

обращаются в чистый компост.

И протлевшие мертвые зерна

возрождаются там чудотворно,

и росток отправляется в рост.

Непонятный восторг переполнил

Бахтина, и профессор припомнил,

как в дурашливом давешнем сне

Голосовкер стоял с коромыслом.

И внезапно повеяло смыслом

в суете, мельтешеньи, возне.

Все сошлось – этот город мордовский.

Глупый пенис, торчащий морковкой.

И звезда. И вселенная вся.

И от глаз разбегались морщины.

А у двери толкались мордвины,

пересдачи зачета прося.

Ворс веревки и воск свечи.

Над лицом воздвижение зада.

Остальное – поди различи

среди пламени, мрака и чада.

Лишь зловеще еще отличим

в черной памяти-пламени красок

у Целкова период личин,

«лярв» латинских, по-нашему «масок».

Замещая ландшафт и цветы,

эти маски в прорехах и дырах

как щиты суеты и тщеты

повисали в советских квартирах.

Там безглазо глядели они,

словно некие антииконы,

как летели постылые дни,

пился спирт, попирались законы.

Но у кисти и карандаша

есть движение к циклу от цикла.

В виде бабочки желтой душа

на холстах у Целкова возникла.

Из личинок таких, что – хана,

из таких, что не дай Бог приснится,

посмотри, пролезает она

сквозь безглазого глаза глазницу.

Здесь присела она на гвозде,

здесь трассирует молниевидно.

На свече, на веревке, везде.

Даже там, где ее и не видно.

Расположение планет

и мрачный вид кофейной гущи

нам говорят, что Бога нет

и ангелы не всемогущи.

И все другие письмена,

приметы, признаки и знаки

не проясняют ни хрена,

а только топят все во мраке.

Все мысли в голове моей

подпрыгивают и бессвязны,

и все стихи моих друзей

безобразны и безобразны.

Когда по городу сную,

по делу или так гуляю,

повсюду только гласный У

привычным ухом уловляю.

Натруженный, как грузовик,

скулящий, как больная сука,

лишен грамматики язык,

где звук не отличим от звука.

Дурак, орущий за версту,

болтун, уведший вас в сторонку,

все произносят пустоту,

слова сливаются в воронку,

забулькало, совсем ушло,

уже слилось к сплошному вою.

Но шелестит еще крыло,

летящее над головою.

Клирос, иконостас, пылесос

красный, т. наз. «Страшный суд».

Еще, так сказать, большой вопрос,

кого в утробу эту всосут.

…………………………………..

Тем, кто только сумел провиниться,

т. е. пропитаться насквозь винцом,

тем Ведмедь, Гибернатор Полярной Провинции,

расскажет сказку с плохим концом.

Тем, кто грехом своим сам терзается,

как то вожделенец, болтун, педераст,

тем в наказанье письмо затеряется,

приезжий привета не передаст.

Журналистам, редакторам (до зав. отдела)

и тем, кто халтурил путем иным,

сто лет в наказанье за это дело

учить наизусть Вознесенского, им

фальшиво Шопена слабают лабухи.