– Сбежал. Не мог усидеть, переживаю за вас.

– А чего переживать? Дело сделано, попутно нас записали в буржуи. Говорят, что я по морде буржуй.

– Ха-ха-ха, рассмеялся Иван. Конечно, теперь буржуи, разбогатели.

– У меня от рыбы все руки красные, – сказала Северина, – Соль попала, сейчас бы умыться.

– Пойдём ко мне, квартира в вашем распоряжении: и отдохнёте, и умоетесь.

– Почём окуни? – подошедшая женщина пыталась заглянуть за прилавок.

– Остатки, – ответил Завьялов, – Берите всё – будет дешевле.

– Тогда, давай за полцены.

– Бери! – Николай Николаевич больше не торговался. Дело на сегодня сделано.

– Северина, Николай Николаевич, я приглашаю! – Иван сделал широкий жест рукой.

– Мы чайку попить не против, время обеда просрочили. С нас, между прочим, горит! Не возражай, я покупаю.

Николай Николаевич купил бутылку хорошего вина, А Жуков быстренько приобрёл всё необходимое к чаю и на закуску, и они отправились к Ивану.

Пока Северина плескалась под краном, мужчины накрыли стол. Электрический алюминиевый чайник закипал. Заварив чай, мужчины пошли умываться, а Северина прихорашивалась перед зеркалом, чему раньше времени уделяла совсем мало.

За столом оказалось шумно, не столько от количества людей, сколько от удачной торговли.

– А ты видел, Иван, сколько мяса на прилавках? Кукурузу я тоже заметил. Установка партии воплощается в жизнь. Раньше такого количества мяса на прилавках не лежало. Правда, почти одна свинина, но и это уже хорошо.

– Я на рынок хожу редко, а перемен как-то не замечал. Нам городским это в глаза сильно не бросается.

– А вот мы замечаем. Скоро Союз не только атомной бомбой сможет похвастать, заживём не хуже Америки.

– До Америки нам расти долго. Там загнивающий капитализм, и совсем неплохо загнивают: в стране изобилие. Даже по самой скудной информации, что передаёт «Голос Америки», их уровень жизни на порядок выше.

– Ты слушаешь вражьи станции? За это могут и привлечь.

– Очень редко. Я, думаю, вы меня не продадите. Сейчас уже не сталинские времена, чтобы за прослушивание сажали, а вот распространять услышанное нельзя. За это привлекут точно.

Пока мужчины вели дискуссию, Северина разглядывала квартиру и не узнавала. Она не ожидала увидеть столь значительных перемен. Всё оказалось прибрано и лежало на своих местах. Даже в ванной комнате она обратила внимание, что отсутствовали женские прибамбасы и наведён идеальный порядок.

– Северина, ты что всё время разглядываешь? – спросил Николай Николаевич, обратив внимание, что она всё время оглядывает интерьер, – Никогда квартиры городской не видела?

– Такой нет, – уклончиво ответила Северина.

Не могла же она признаться деду, что здесь уже однажды была.

– Сейчас что не жить? – продолжал Николай Николаевич, – Разрушенное хозяйство почти восстановлено, взят твёрдый курс на построение коммунизма, а мне ведь и повоевать пришлось. Был уже не пацан, но в ту кашу, что творилась в начале войны, попали все одинаково. Фашист не разбирал молодой ты или старый, давил железом и своим натиском. Их солдаты воевать умели, привыкли к скорым победам, умело окружали и уничтожали целые армии. А русский солдат с одной винтовкой без патронов сопротивлялся, с голыми руками шёл на танки. Этого фашист понять не мог, зверел и искоренял на своём пути всё живое. Я в первом же бою попал в окружение. Нашу часть сровняли с землёй. И непонятно, как в этой мясорубке без боеприпасов сумели люди выжить, но мы выжили. К вечеру, когда через нас прошли танки и ушли далеко вглубь нашей обороны, из земли стали подниматься люди, окровавленные, израненные, голодные, в изодранной одежде, но не сдавшиеся и не сломленные. Всего нас оказалось около полутора десятков. Идти могли не все. Смастерили из подручных материалов носилки и двоих несли на носилках. Куда идти, никто не знал. Приказа отступать не поступало, командиров не оказалось, где линия фронта, тоже ничего непонятно. Командовал нами уцелевший сержант. Он и повёл на северо-восток.

На всех имелось три винтовки без патронов, два ножа. Мы шли к лесу, держась дальше от дорог и строений. Стремились, прежде всего, отдохнуть и хотя бы пару часов поспать, но поспать не дали. У самого леса нас накрыли вражеские миномёты, от которых не было никакого спасения. Людей разметало, а потом шарахнуло так, что я потерял сознание. Очнулся от того, что кто-то тычет в меня стволом автомата.

– Ауфштеен, – услышал я немецкую речь.

Я понял, что он велит мне вставать, показывая это стволом автомата. Я встал, шатаясь и почти ничего не слыша. Голова гудела, как медный колокол. Во рту образовалась какая-то сухость. Меня подвели к другим таким же оборванным и грязным красноармейцам, но тех, с которыми я шёл, среди них не увидел никого.

– Война капут, арбайтен, – сказал немец на смеси русского и немецкого языков.

Нас повели от леса, к которому мы так стремились.

Со мной рядом шёл высокий, когда-то белокурый боец. Сейчас он оказался наполовину седой.

– Надо бежать! – шепнул он мне.

– Как побежишь? Не отбежишь и два шага, тут же пристрелят.

– Надо выбрать момент. Я не хочу идти в плен. Лучше смерть от пули, чем идти, как баран в стаде, ожидая свою участь. Меня зовут Михаил, – сказал он.

– Коля.

– Ты как, со мной или нет? – спросил он.

– Согласен, только давай всё обдумаем.

– Я тут уже поговорил кое с кем, они тоже согласны. Нас сопровождает всего пять конвоиров. Получается нас по десять человек на одного конвоира. Не может быть, чтобы мы их не одолели.

– Шнель, шнель, руссиш швайн, – подгоняли нас окриками конвоиры.

Толстый здоровый немец, выше на голову остальных, как будто что-то чувствуя, всё время поглядывал на нас.

– Этот боров и будет наш, – шепнул мне Михаил, – Остальных тоже распределили.