– Ладно, дед, ты пока лежи. Сейчас я тебе принесу настойку, подышишь, а потом чай с малиной и прочими приправами. Завтра я тебя на ноги поставлю. И чего ты разболелся среди лета? Собака и та, глядя на тебя, приуныла, даже не лает.

– Ничего, всё наладится. Собаки первыми чуют беду. Я Тучку взял совсем маленькой, она ко мне привыкла. Второй день не выхожу, вот она и затосковала.

После обеда Северина пошла в лес по грибы, благо ходить далеко не надо. Грибы росли прямо у тропинки, ведущей к озеру, по обе стороны. Она их заготовила впрок, а на свежую жаренку собирала почти каждый день. Для двух человек, чтобы поесть, не так уж много и надо. Попадались среди других грибов и белые. Они росли семейками. Эти места Северина знала наизусть. Ходила по одним и тем же местам и всегда находила там молоденькие, вылезающие своими шляпками из-под листьев, грибы. Коричневые шляпки белых грибов виднелись всегда недалеко друг от друга, необходимо в этом случае только хорошо оглядеться вокруг себя, а потом следовало переместиться на другое известное место и опять разглядывать среди мха, сухих веток и листьев маленьких толстеньких красавцев. Она любила и маленькие маслята. Приготовленные, они годились в любом виде и отличались хорошим вкусом. Красные подосиновики она старалась брать только маленькие, не успевшие обзавестись гнёздами личинок от вездесущих насекомых. Большие грибы она собирала глубокой осенью для сушки. В холодное время они вырастали до больших размеров и не червивели, что было очень удобно при их чистке и сушке.

Тучка просилась с ней в лес. Почуяв, что хозяйка уходит, она вылезла из будки и всем своим видом старалась показать, как ей хочется прогуляться, но Северина её не взяла. Охота ещё не открылась, поэтому отпускать собаку в лес нельзя, чтобы она не разоряла семьи лесных жителей, занимающихся выводом потомства.

Северина дошла до озера, зачем-то внимательно посмотрела на противоположный берег, но ничего там не увидела. Яркое солнце отражалось от зеркальной глади воды, слепило глаза. Пришлось невольно жмуриться. На середине водоёма плавала стайка уток. Раньше всегда на озере жили лебеди, поэтому оно и называлось Лебяжьим, а теперь уже второй год лебеди не прилетают. Возможно, им не нравится близкое соседство людей, которые не прочь поглумиться над птицами. Народ бывает разный: кто-то приезжает отдохнуть, а кто-то уничтожает всё живое, что движется. Никакие сроки начала охоты их не останавливают, никаких правил и никакой жалости.

Трава возле берега зашевелилась, что-то плюхнуло и всё стихло. Очевидно, какая-то рыбёшка, греясь на солнышке, зазевалась и очутилась во рту зубастой щуки, став очередным обедом. Щука обедала где-то в осоке, больше не выдавая себя ничем. На воде то и дело появлялись большие и маленькие круги. Всякая озёрная живность касалась поверхности воды, вылавливая планктон и наслаждаясь жизнью в верхних слоях воды, насыщенных живительным кислородом. Мелководье озера покрыто сплошь зелёными водорослями, которые вверху лежали плашмя на воде. Торчала вверх только трава, которая росла прямо из воды. В месте, где причаливала лодка, трава не росла. Под воду уходил глинистый пологий берег. Место причала просто не успевало зарастать, вытаптывалось регулярно ногами. В этом же месте находился и приволок, когда в редкие дни лесные обитатели забрасывали невод. Деревянная лодка подтащена к самому берегу и зачалена цепью за огромную ель, росшую на самом берегу. Цепь схвачена надёжным замком, чтобы случайные заблудившиеся туристы не угнали лодку. Ель служила Северине дозорным маяком. Иногда она забиралась на самую вершину и сидела там, на огромном суку, как в кресле, свесив ноги и рассматривая окрестности. Это любимое место девушка присмотрела, чтобы помечтать и поскучать, оставаясь один на один со своими девичьими думами.

Дед её растил один. Родители погибли, когда ей не исполнилось и трёх лет. Их она почти не помнила. Дед ей был и за папу, и за маму. Органы опеки пытались её отнять, чтобы поместить в детский дом, но она, кроме деда, никого видеть не хотела, устраивая дикий визг и рёв. В конце концов, от них отступились и больше ребёнка отнять не пытались.

Школу Северина окончила. Жила, пока училась, у тётки, а летом непременно перебиралась к деду, где чувствовала себя, как дома, где всё для неё стало родное. Николай Николаевич, пока работал, приезжал на заимку только летом во время отпуска, а, когда вышел на пенсию, переселился совсем, уезжая в город только на время по делам или по какой другой надобности, к примеру, закупить продукты. Северина в доме его незаменимая помощница. Она неплохо научилась управляться с хозяйством, умела охотиться, рыбачить. Не имелось, правда, для неё сверстников, но она не скучала или, по крайней мере, не подавала виду, что скучает по подругам. От деда у неё не водилось тайн, они привыкли друг другу доверять и делились самым сокровенным, а теперь вот дед заболел, и она стала в доме главной хозяйкой. Её имя, несколько необычное, ей дали родители, когда поехали на Север, а она умудрилась там родиться. Вот девочка Севериной и стала.

Лёгкий ветерок сморщил воду и побежал по поверхности вдаль, обдав лицо прохладой. Утки давно переместились с середины озера вправо. Они время от времени по очереди ныряли или иногда исчезали все вместе, поочерёдно появляясь, или задрав хвост и засунув голову в воду, что-то под водой подолгу высматривали.

Пора было возвращаться домой. Дед хоть и не маленький, но одного его оставлять Северина не хотела. Кроме того, пора наставлять самовар для вечернего чая. Угли для самовара у неё заготовлены впрок ещё с весны, когда топили русскую печку. Николай Николаевич в своё время захотел иметь именно русскую печку, и задуманное воплотил в жизнь. Долго искал, но всё же нашёл настоящего мастера. По фамилии его Северина не помнила, но хорошо помнила, как звали. Все называли его Егор Горбатый. Прозвище ему кто-то дал за его внешность: на спине у него и в самом деле вырос огромный горб. Печи класть он умел, являлся мастером своего дела. До сих пор, как печь сложили, не переделывали. И ничего, стоит, не покосилась и не растрескалась!

Обратно Северина шла по тропинке. В корзинке наложено достаточно грибов, а лишку она брать не хотела. Так учил её дед – у природы брать ровно столько, сколько необходимо, и не больше – это, как говорил дед, закон природы. Он учил на примерах зверей и птиц, как они берегут и стерегут свои угодья и не дают им истощиться. Чрезмерное усердие может погубить источник жизни, а тогда неминуемая гибель, нет корма, значит, нет и жизни.

Неугомонные сороки провожали её своим стрекотом до самого дома. На вершине ёлки у изгороди сидела ворона, караулила, когда ей достанется что-нибудь от обеда.

– Не карауль, сегодня тебе ничего не будет, – сказала ей Северина.

Ворону семья считала своим местным жителем. Никто не знает, когда она тут поселилась, но всегда непременно торчала либо на ёлке, либо где-нибудь неподалёку.

Она поднялась по ступенькам и вошла в дом, убрав «сторожа» – палку, которую приставила к дверям, когда уходила. Дед спал – это хороший признак, значит, лечение пошло на пользу.

Северина, стараясь не греметь, занялась обычными делами, в первую очередь, поставив греться самовар. Летом грела она его на крыльце, так меньше в доме копоти и грязи от углей, которые иногда оказываются на полу.

Она нащипала лучину, подожгла и сунула её внутрь железного нутра самовара, предварительно, наполнив его ёмкость водой, поставила сверху трубу и, когда лучина разгорелась, набросала сверху углей. Затем девушка накормила Тучку, поставив перед ней миску с едой. Тучка посмотрела на неё с укором, не забыв обиду от лишения её прогулки.

– Не смотри, не смотри, прогуляю тебя на поводке после.

* * *

Голышом в этот раз Северина купаться не рискнула. Она всё время вглядывалась в противоположный берег, выискивая глазами невольного зрителя, перед которым не хотела сверкать своим телом, но ничего там не видела, кроме ровной полоски леса, ни шевеления, ни признаков жизни. Правда, на улице ещё совсем темно. Звёздное небо закрыто облаками, которые не пропускают свет от восходящего солнца. Всё вокруг одинакового серого цвета, даже лес и вода. Северина плавала, не вылезая из воды, как бы стесняясь постороннего глаза. Стояла почти абсолютная тишина. Сегодня даже не чирикали перед восходом солнца обычно неугомонные пичуги. А потом закапал дождь мелкий и нудный. Дождинки капали холодные, а в воде, казалось, что совсем тепло. Девушка не обращала никакого внимания на дождь, мокнуть нечему. Халат она высушит, а купальник и так сырой. Она невольно опять подумала о вчерашнем госте. Как он там один в шалаше? Дождь наверняка попадает внутрь. Она даже поёжилась в воде, но не от холода, а от того, насколько неуютно туристу в его насквозь продуваемом и промокаемом шалаше.