Ребро его ласта, как он и рассчитывал, с нешуточной силой ударило по запястью чужака, и тут же пятка Мазура подбила локоть уже ушибленной руки. «Тубус» взлетел вверх, вырвался из обтянутых черной резиной пальцев, пошел на дно. Еще два гребка, «горка», пируэт… Оказавшись лицом к повернутому в профиль противнику, Мазур скупо взмахнул ножом. Успел повернуть клинок на середине траектории.

Нож рассек правый шланг чужака – а там, из-за того самого поворота, обушком зацепил левый, вырывая изо рта загубник. Перед глазами у Мазура мелькнула запрокинутая голова, раздернутый в тщетных поисках воздуха рот с ровными белыми зубами, за овальным стеклом маски Мазур без труда рассмотрел сведенное ужасом лицо.

И полоснул лезвием по резине, по шее – справа под челюстью. Мгновенно взвихрилось облачко темной мути, из разинутого рта рванулись вверх крупные пузыри, противник пошел на дно, нелепо болтая конечностями, окутанный растущим темным облачком. Мазур не видел дальнейшего – он несся следом за вторым.

Это была странная, беззвучная погоня в сине-зеленой невесомости, на пределе сил. Выставив вперед сомкнутые кисти – в руке по-прежнему зажат нож, – Мазур несся над верхушками подводных скал, над слабо колышущимися полосами бурых водорослей, сквозь рассыпавшиеся при его приближении рыбьи стайки, вертко бросавшиеся в стороны. Чужак маячил далеко впереди, на пределе видимости. Временами его голова словно становилась светлее – это он оглядывался, и Мазур видел стекло маски.

Мазур уже понимал, что столкнулся не с любителями. Те еще подводные волки. И потому он изо всех сил старался не поддаться лишнему азарту, горячке погони. В такой ситуации выигрывает тот, у кого крепче нервы. Рано или поздно Мазур его догонит, убегавший, скорее всего, тоже это понимает, – и потому нужно смотреть в оба, не пропустить момент, когда чужак перейдет к обороне. Подводные схватки сплошь и рядом скоротечны, прямо-таки молниеносны, из-за специфики, из-за воды вокруг, из-за загубника во рту. Кроме того, не исключена засада…

Чужак скрылся в узком проходе меж двумя высокими скалами. Слишком уверенно он туда вошел, не снижая скорости, – а это означало неплохое знакомство с местностью, и отнюдь не по лоциям. Должен был проплывать здесь не единожды – в отличие от Мазура, не бывавшего в этих местах.

И он взмыл вверх, чтобы не угодить в ловушку. Пошел над гранеными кусками дикого камня, зорко глядя вниз.

За скалами дно обрывалось во мрак, в ту самую, словно бы лениво клубящуюся, темную глубину. Беглый взгляд на глубиномер – и Мазур прекратил погружение, остался на прежнем уровне. Он довольно близко подошел к тому пределу, когда акваланг уже не поможет. К другой глубине.

Впереди взмыли над скалами два продолговатых предмета, напоминавшие остроконечные торпеды, в пару секунд изменили курс, и теперь выглядели скорее торцами бревен, которые оседлали люди. Пузырчатые облачка превратились в струи, и предметы раза в три быстрее, чем двигался Мазур, пошли на глубину, в клубящийся мрак. Два всадника на первой, один на второй. Они удалялись бесшумно, как призраки, слились с простиравшейся под ногами темнотой.

И Мазур остановился. Он ничего больше не мог сделать – не в человеческих силах…

…Ему впервые подумалось, что небольшая каюта без окон, где обычно, по соседству со шлюзовой камерой, происходили «разборы полетов», чем-то напоминает карцер. То ли полным отсутствием окон, то ли спартанской простотой меблировки. В комнате царило тяжелое молчание.

Мазур впервые столкнулся со смертью с бою. Со смертью одного из своих. Полчаса назад Волчонок еще был, а теперь его не было. Совсем. Тот затянутый в черный гидрокостюм предмет, что они доставили к шлюзовой камере, а потом подняли с вогнутого дна и перенесли в сухое помещение, был как две капли воды похож на Волчонка, но уже не имел к нему никакого отношения. Потому что не двигался, не говорил, не смотрел. И останется таким насовсем. Это несправедливо, неправильно, больно, а главное, ничего невозможно изменить… Волчонок был, а теперь его нет. Его убили. Насовсем.

Почему-то он вспомнил о тех четырех, которых убил сам, – точнее, попытался отыскать во взбаламученном сознании какие-то изменения. Должны быть изменения. Он же убивал. И он сам, и мир вокруг обязаны измениться…

Но ничего подобного нет. Он прежний. Все прежнее. Разве что в подсознании занозой сидят воспоминания о том, как легко входил паранг в грудь, как совершенно ничего не чувствовалось, когда клинок полоснул по шее чужого пловца, как пули входили в тело, какие звуки при этом раздавались. Но это вовсе не казалось изменениями. Ничего в нем не изменилось, и Мазур не представлял, пугаться этому или радоваться…

– Итак? – спросил Дракон, восседавший во главе стола.

– Я считаю, что Мазур оплошал, – сказал Папа Карло, не поднимая взгляда выше стола.

– Я тоже, – почти без интервала произнес Черномор.

– Кто-нибудь еще так считает?

Молчание. Очень долгое молчание.

Мазур не мог смотреть не то что на тех двоих – в их сторону. Сейчас он их ненавидел – рассудочно, люто. Потому что не мог понять, почему они это говорят. До этой минуты все были свои, члены группы, он ничего не сделал этим двоим, меж ними не было и тени неприязни, даже голос друг на друга не повысили никогда, ни единой стычки… Он их ненавидел еще почище, чем убийцу Волчонка.