– Лучше не бывает, приятель.

Смеясь, он показал на внушительную эскадру.

– Если дела хороши, зачем меня к пушке становите?
– говорит Удалой с издевкой.
– Своих пушкарей не хватает?

– Хватает. Хотим посмотреть, как русский матрос по своим стреляет.

Зловещая улыбка мелькнула на лице Удалого.

– Поглядите! Да не скоро.

Но ждать пришлось недолго.

На следующий день, восемнадцатого мая, эскадра двинулась в Авачинскую губу. Суда плыли тихо, мимо Трех Братьев, мимо Бабушкиного маяка, к мысу Липунскому. "Форт" и "Пик" шли впереди эскадры, - их экипажи уже знали здешние берега.

У мыса Липунского на кораблях ударили тревогу. Туман, казавшийся таким надежным на рассвете, быстро редел. Уже можно различить Сигнальную гору и за ней серую шапку Никольской горы, словно приподнявшейся на носки, чтобы разглядеть неприятельскую эскадру.

Артиллеристы бросились к пушкам.

Только Удалой стоял, прислонившись к грот-мачте. Лейтенант, командовавший несколькими орудиями правого борта, подскочил к Семену.

– К пушке! Живо!

– Нет здесь моей пушки, - обронил Удалой и лениво повернулся к одному из матросов: - Переведи, служба!

Зыбин и Ехлаков остановились посреди палубы. Их записали у подачи ядер - без Удалого им нечего делать у орудия.

– Ребята!
– крикнул Удалой, пока матрос переводил его слова.
– Грех на своих руки поднимать. Уж лучше смерть!

Ехлаков поднял бронзовое, литое лицо и выжидательно смотрел на Семена.

– К пушке!
– заорал офицер, топая ногами.

– К пушке не пойду.

Это не нуждалось в переводе. Офицер понял все по упрямому движению головы. Он выхватил пистолет.

– Ты меня пулей не пугай, - презрительно сказал Удалой и, подняв правую руку, зажатую в кулак, громко закричал: - У русских руки не поднимаются на своих.

Ехлаков и Зыбин в угрюмом молчании шагнули и стали рядом с Удалым.

Лейтенант побагровел и прокричал в самое лицо Семена:

– Если ты сейчас же не пойдешь к пушке, я прикажу повесить тебя!

Удалой стоял молча, упрямо поводя головой.

– Приготовить гордень!
– приказал офицер.

За спором русского бомбардира и офицера наблюдала вся верхняя палуба. Неподалеку от Семена через нок-фока-рею протянули гордень - веревку, при помощи которой подтягивают парус. Кто-то услужливо налаживал петлю.

Удалой бросился, цепляясь за снасти, вверх по грот-мачте. Поднявшись, он свистнул и закричал вызывающе:

– Врешь, гад! Ты меня не повесишь, а к пушке я не пойду!

Крепкие ругательства посыпались сверху на лейтенанта, кружившего у мачты.

– Взять! Живьем взять!
– захлебывался тот от бешенства.

Удалой поднялся выше и перепрыгнул на ванты. Матросы, которым офицер приказал взять Удалого, в нерешительности топтались у грот-мачты. На вантах Удалого не взять, он не одного сбросит на палубу. Лучше бы сразу из пистолета.

Но офицер потерял голову от гнева. Он решил повесить Удалого, всякая другая смерть казалась ему чересчур легкой.

Между тем Удалой взбирался по вантам все выше. Никогда еще тело его не было таким легким, а руки - сильными. Ноги безошибочно находили малейшую опору, словно этот путь был сотни раз проверен, словно матрос не вскидывал вверх свое крупное тело, а плыл легко, саженками, подгоняемый попутной волной.

Люди затаив дыхание следили за Удалым. Бывалые матросы, чувствовавшие себя на винтах не хуже, чем на земле, дивились смелым движениям русского моряка. Казалось, что гордая, сильная птица взлетала выше и выше, насмехаясь над бешенством палачей.

– Ребята!
– раздался с большой высоты далекий голос Семена.
– Не сделайте сраму на этом свете, не подымайте рук на своих!

Туман разошелся. "Форт" забрал влево, к середине Авачинской губы, порт загораживала Сигнальная гора. Удалому показалось, что он видит верхушки мачт "Авроры" и других кораблей, но это были только голые верхушки деревьев. Он видел брустверы батарей, куда более мощных, чем в прошлом году, на Сигнальной горе, на перешейке у Красного Яра, и не знал, что на этих батареях уже нет пушек и только кое-где валяются ядра, забытые под снегом при снятии порта.

Родная земля встречала его светлой весенней зеленью, беспокойными стаями птиц, солнечным паводком, мощью укреплений, возведенных за минувшие месяцы. Гордостью наполнилось сердце Удалого. Теперь он знал, что никому никогда не взять этой земли. Позвать бы сюда Зыбина и Ехлакова - пусть порадуются!
– и крикнуть в три глотки, в три крепкие матросские глотки: "Ура!" - так, чтобы и за горой услыхали.

По вантам неровной шеренгой поднимались матросы, задирая кверху испуганные лица.