Аккуратно сунул в мох окурок, покосился на девушку. Спросил:

— Глоточек спирта, леди?

— Не надо, — ответила она уже довольно ровным голосом, села. Щеки раскраснелись, зрачки заметно расширены. — Что ты мне впрыснул? Горячая волна идет, до кончиков пальцев…

— А голова?

Она помотала головой, потерла виски:

— А голова совершенно пустая, даже удивительно. На все мне сейчас плевать… Это наркотик?

— Ну что ты, — сказал Мазур. — Совершенно безобидная штука. Вот только ты у меня сейчас попрешь по тайге, как молодой и грациозный мустанг…

— Самое смешное, что я этому вполне верю… — Она встала, потрясла опущенными руками. — Отвернись, я прогуляюсь поодаль…

Мазур ухмыльнулся, сидя к ней спиной. Вообще-то «Прилив» так назван не без своеобразного юмора, издавна присущего разработчикам всевозможного снаряжения для всевозможных спецназов. Коли по правде, это наркотик, на пару часов превращающий человека если не в супермена, то уж в неутомимого путника, способного отмахать приличный конец — и, самое главное, не свалиться потом в «ломке», когда минет искусственная эйфория. Есть там и побочный эффект, в данном случае как нельзя более пригодный — болтливость с легкой заторможенностью сдерживающих центров. Не пантопон, но нечто близкое. И потому рекомендуется употреблять исключительно в кругу тех, кому ты всецело доверяешь, — мало ли что они могут услышать. И, что особенно ценно, хитрая микстурка, хоть вводи ее в кровь литрами, не дает привыкания. Как наркотик, этот препарат пользовался бы поистине бешеным спросом, одна беда — он так сложен в приготовлении, что каждый тюбик ценится дороже золота, мало-мальски массовое производство невозможно, разве что для узкого круга миллионеров. Или тех, за кем стоит государство, традиционно плюющее на любые затраты, когда речь идет о тех, кто продолжает политику весьма специфическими средствами, не упомянутыми в классическом афоризме Клаузевица…

Вернулась Джен, бодрая, как слопавший полпуда сырого мяса молодой тигренок. Душа радовалась, на нее глядя.

— Положительно, это наркотик, — сказала она, нетерпеливо притопывая. — В колледже, был момент, пробовала всякую гадость ради эксперимента — очень похоже, знаешь ли… Наркотик?

— Нечто вроде, — сказал Мазур. — Не беспокойся, не привыкнешь… А что ты там пробовала?

— Все легкое. Снежок, «дикую хризантему», «бешеную лошадку»… Ну, не пора ли трогаться?

— Самая пора, — хмыкнул Мазур, вставая. — Пошли… А как на это все смотрит прокурор? Суровый босс?

— Ну, это давно было, я же сказала, ради эксперимента. Вовсе даже не втягивалась. Сначала, когда уезжаешь от родителей, хочется быть свободной, все на свете испробовать…

— Как насчет секса?

— Ну, естественно! — лихо ответила она, бодренько шагая рядом. — И белые бывали, и черные, однажды переспала с девушкой, вот только повторять что-то не было желания, хоть и не скажу, будто мне это не понравилось…

— У меня было впечатление, что в ЦРУ насчет наркотиков весьма строго. Вышибают моментально…

— При чем тут ЦРУ? — искренне удивилась она. — Я же говорю: все было давно, все эксперименты. Когда закончила колледж, была невыносимо респектабельной яппи, с репутацией недотроги и крайне целеустремленной юной дамы, мечтающей о карьере. Не исключено, из-за такой репутации они на меня и вышли, все тесты прошла прекрасно… Правда, дальше были колебания, в конце концов, ФБР, как потом и оказалось, больше напоминает обычную бюрократическую контору, чем питомник джеймсов бондов…

— Прекрасно, — сказал Мазур, не останавливаясь. — Значит, ФБР? Джимен, точнее, дживумен?

Посмотрел на нее, не в силах удержаться от откровенной улыбки. Очень уж сложная гамма переживаний играла у нее на лице. С одной стороны, прекрасно понимала, что прокололась и угодила в ловушку, с другой же — не могла ни сопротивляться бродящему в крови «Приливу», ни возмутиться толком и взять себя в руки, засекреченные медики дело знают…

— Скотина, — сказала она вяло. — Это что, промывание мозгов? Ведь предупреждали, что доверять вам нельзя, несмотря на все ваши перемены…

— Шагай, не останавливайся, — сказал Мазур. — Конечно, промывание мозгов. Ты еще не ощущаешь позывов вступить в коммунистическую партию? Ничего, сейчас потянет… Не обижайся, при чем тут коварные коммунисты… Участникам таких игр вообще доверять нельзя, на кого бы ни работали. Ты сама-то разве не морочила нам голову?

— Но это же другое дело.

— С чего бы вдруг? Лицедейство, милая, как его ни зови, сути своей не меняет… О чем бы тебя еще спросить?

— Не надо, — попросила она в слабой попытке проявить решимость. — Это нечестно. Я просто выполняла задание, ставки были очень уж велики… Мы ведь работаем и за рубежом, ты, наверное, не знаешь…

— Знаю.

— За военными всегда необходим присмотр, сказала Джен. — Они везде одинаковые, независимо от системы.

— Ну, спасибо…

— У них всегда будет тяга вести свою, самостоятельную игру.

— Но ваши парни, как я понял, всерьез намерены погасить карьеру нашего живчика на взлете?

— Ты ничего не понимаешь, — сказала Джен. — Знаешь, есть довольно модная теория насчет того, что преступниками становятся не предрасположенные к этому, а те, кто оказался в ситуации, когда закон можно нарушить, с их точки зрения, безнаказанно. Проблема соблазна. Дайте тысяче человек возможность наверняка украсть деньги — и, будьте уверены, процент тех, кто отказался из врожденной порядочности, будет весьма низким… — Она говорила чуть невнятно, строила фразы так, словно в минуту позабыла правила родного языка, щеки пылали: это вовсю действовал «Прилив». — Все мы — потенциальные преступники…