– Малыш, я просто шучу. Чувак когда-то был торчком, а теперь ему нравится помогать людям.

– Какие наркотики он употреблял?

– Героин. Крэк.

– Ничего себе. Это очень серьезно.

– А я почему-то думала, что там, откуда ты приехал, наркотики принимают все.

– Только киф. Или маджун — это когда в киф добавляют финики, орехи и всякое такое.

Сам я ненавидел маджуп, хотя не стал об этом говорить. Редкая дрянь, которую невозможно правильно рассчитать. В конце концов ты обязательно переборщишь, но к тому моменту, как это поймешь, будет уже поздно.

Было ясно, что первым делом мне надо найти работу. Проводить вечера в компании китайцев совершенно не хотелось. Да и в компании других африканцев тоже. Так я никогда не встречу настоящую француженку! Я подумал о Лейле и о том, какой замечательной была бы моя жизнь, если бы мы были вместе: я, она и кредитка ее отца.

После того, как Сандрин немного передохнула, мы снова пошли вперед. Вскоре я понял, что иду один – моя подруга опять немного отстала. И тут у жилого дома с видом на канал меня остановила какая-то женщина. Она стояла у подъезда, сжимая в руках две хозяйственные сумки. По-французски она говорила с большим трудом, но я все-таки сумел разобрать общий смысл: женщина спрашивала, не хотел бы я зайти к ней домой.

Казалось, лучшего варианта и не придумать: Сандрин еле шла, а мне совсем не улыбалось спать на холодном полу наркопритона, до которого к тому же предстояло еще добраться.

– Спасибо, – ответил я. – Далеко идти?

– Пятьдесят евро.

Я решил, что она ошиблась, так как на французском языке вопросы: «Как далеко идти?» и «Сколько стоит?» – звучат одинаково – combie. Я уточнил вопрос:

– Я имел в виду, далеко ли отсюда ваш дом? Сто метров? Двести? – На этих словах я вдруг заметил, что женщина очень густо накрашена.

Ответила она до того быстро и неразборчиво, что я ничего не понял. Тут с нами наконец поравнялась Сандрин, которая теперь выглядела так, будто вот-вот упадет.

– Эта дама предложила мне переночевать у нее дома. Она живет где-то рядом, – сказал я Сандрин, а потом снова повернулся к женщине и спросил: – Можно мне вместе с подругой?

В ответ незнакомка выплюнула целый клубок французских слов, из которых я смог хоть как-то разобрать только «пятьдесят». Сандрин взяла меня под руку и прошептала:

– Пойдем-ка отсюда. Мы уже почти на месте.

Дойдя до конца улицы, я попытался объясниться:

– Поначалу она была милой, но потом…

– Сколько тебе лет, малыш?

– Двадцать три. Я же тебе говорил.

– Ага. А на самом деле?

– Ладно. На самом деле двадцать.

– Честно-честно?

– Ну, почти двадцать.

– Поздравляю, только что ты встретил первую в своей жизни парижскую проститутку.

– Но… А как же сумки с продуктами? И обручальное кольцо?

– И не говори. Все же знают, что настоящую проститутку можно встретить только ночью, в свете уличного фонаря, распевающей песни Эдит Пиаф.

Я не знал, кто такая эта Эдит Пиаф, и некоторое время шел молча, но потом снова заговорил:

– Ладно, хватит уже надо мной смеяться.

Квартира Ива оказалась на последнем этаже здания, похожего на рынок «Гоа». Первым делом я заметил окна с грязными металлическими решетками и то, что в комнатах не было ни одной кровати. Что ж, по крайней мере хозяин оказался дома. Он быстро вспомнил Сандрин и пригласил нас войти; с обледенелой улицы мы шагнули навстречу крупному бородатому мужчине в джинсовом комбинезоне. Он был похож на автомеханика из американской глубинки или на одного из персонажей «Посланника» по прозвищу Бастер Би. Ив дал нам по куску багета и крошечному шарику сыра в красной восковой оболочке. Рядом с нами сидели еще четыре или пять человек, но диван в комнате был только один, поэтому двое из них расположились на полу. У Сандрин на рюкзаке болтался тонкий спальный мешок. Раскатав его, девушка улеглась и почти сразу уснула. Ее лицо горело.

Прислонившись спиной к стене, я закурил сигарету и прислушался к остальным.

– У меня была комната в Клишису-Буа, в одной из огромных башен. Все было круто, пока этот чертов метис не выставил меня за дверь, потому что его брат со своим потомством должны были приехать в кузове фруктовой фуры. И вот я на улице, а через пять минут меня принимают шмитты — просто так, безо всякой причины!

По их разговорам получалось, что все плохое в их жизни происходило по вине кого-то другого. Все они были очень злыми и непристойно ругались в адрес людей другой расы. Даже тот, кто сам был африканцем, тоже ругался. Я не понимал их сленга, хотя о значении некоторых слов было нетрудно догадаться: «метис» – скорее всего, «человек смешанной расы», а «шмиттами» они, судя по всему, называли копов. Но многие другие слова – «bougnoules» [13] , «youtres» [14] относились к арабам, африканцам и евреям и звучали крайне недружелюбно. В какой-то момент мне удалось выскользнуть в ванную, чтобы почистить зубы. Потом я вернулся и лег на пол рядом с Сандрин, надеясь, что собравшиеся скоро замолчат. Спальника у меня не было, поэтому пришлось надеть сверху запасной свитер и скрутить подушку из двух чистых футболок.

Мне хотелось согреться, но так, чтобы не подхватить от Сандрин этот мерзкий вирус, поэтому я пристроился к ней задом и повернул голову в другую сторону.

Всю ночь Ив то приходил, то уходил и разговаривал своим обычным голосом, словно не понимая, что пришло время спать. Другие люди продолжали гундосить, рассказывая друг другу истории своих несчастий; посреди ночи вдруг заявилась еще одна женщина. Думаю, хоть немного поспать мне все-таки удалось: просыпаясь, я помнил обрывки каких-то странных снов. Одно я решил наверняка: больше я тут не останусь.