– Думаю, что китайцы меня не любят, – пожаловался я.

– Конечно нет. Все они расисты. Может, тебе стоит попробовать в банльё? Там полно таких, как ты.

– А как мне добраться до банльё? Там есть метро?

– Тебе нужны высокие панельки на окраине города. Езжай по Тринадцатой линии, оттуда доберешься до коммуны Сен-Дени. Ты мусульманин?

– Да.

– Неужели? – Девушка улыбнулась. – А я не верю в бога.

– Я тоже не верю. Но я все равно мусульманин.

– Ладно, иди уже, чокнутый. Тринадцатая линия метро.

Она расхохоталась, а когда я спросил почему, ответила, что все дело в Тринадцатой линии, начинавшейся «Шатийон – Монруж» на юге и заканчивавшейся базарами Сен-Дени за северной границей города. Местные называли Тринадцатую «веткой отчаяния». Поезда там ходили без машинистов, а на платформах стояли ограждения, чтобы никто не кидался на пути.

Что ж, спасибо за наводку, Девочка-Попрошайка. О парижском метро я узнавал все больше: например, я быстро понял, что нельзя делать пересадку на крупных узловых станциях, особенно на «Монпарнасе», если не хочешь минут пятнадцать идти пешком.

Добравшись до Сен-Дени, я увидел, где местные власти держат всех неугодных. В основном, конечно, арабов и африканцев. В отличие от нашей касбы, где все выглядели одинаково, потому что так или иначе были друг другу родственниками, тут все люди были разные: одни – совсем черные, другие – коричневые. Объединял их лишь озябший, потрепанный вид. Все они – выходцы с бедных окраин Африки и Ближнего Востока, куда никто не захотел бы поехать туристом. Из таких мест, о которых весь мир знает только потому, что там постоянно голодают и режут головы.

Ту ночь я провел в какой-то студии для художников, в современном доме с желтой парадной дверью. Один незнакомый парень примерно моих лет рассказал мне, что там можно бесплатно переночевать, если только забраться внутрь до темноты и спрятаться. У меня получилось, но внутри оказалось очень холодно, а дверь открыли только на следующее утро, часов в десять. Этажом ниже располагался туалет, поэтому я смог нормально отлить, но с собой у меня не оказалось зубной щетки. К тому же я по-прежнему не мог сходить по-большому.

В следующие два дня я обошел практически все магазины и стройплощадки в округе. Наконец удача улыбнулась мне в «Панамской жареной курице» – крошечной забегаловке, в которой подавали куриный фаст-фуд. Заправлял в ней какой-то алжирец с рябым лицом, а фирменным блюдом считалась порция жареных наггетсов в большом полосатом ведре. Посетители могли есть на месте, но те, у кого было все в порядке с головой, конечно, брали заказ навынос. Мне предложили простенькую работу на кухне за восемь евро в час. Документы спрашивать не стали. Зарплату пообещали платить наличными, а на метро я тратиться и так не собирался – всегда можно перепрыгнуть через турникет. Думать было нечего, поэтому я согласился, но предупредил, что на работу смогу выйти только на следующий день. Сначала мне нужно сходить домой и предупредить свою девушку (мне показалось, что наличие «девушки» добавит мне авторитета). В ответ мой новый алжирский босс, назвавшийся Хасимом, посмотрел на меня с недоумением, но все-таки дал согласие.

Утром Сандрин выглядела лучше. Я накормила ее завтраком: кофе и хлеб с джемом. Потом я подумала, что, может, она не наелась, и на всякий случай оставила на столе немного сыра и банан. Накануне вечером, после того как девушка отмокла в ванной, я усадила ее в гостиной, и мы около часа проговорили о ней и ее ситуации: оказалось, она убежала от жестокого мужа и теперь собирается куда-то в Англию. Я одолжила ей кое-какую одежду, в том числе новый свитер, который на Рождество подарила мне мать, – я и взяла-то его, только чтобы та не обиделась, если вдруг случайно наткнется на него у меня в шкафу.

– Вернусь чуть позже, – объявила я. – Если будешь нормально себя чувствовать, мы попробуем отыскать твой дом. Тут есть второй ключ от квартиры – бери, если захочешь куда-нибудь выйти. Читай любые книги, какие приглянутся. Тут есть телевизор, но я не знаю, как его включить.

– Спасибо. У вас хороший французский.

– Только когда я говорю. Понимаю гораздо хуже.

Вскоре я совсем забыла о Сандрин. Я спустилась в метро и доехала до станции «Эколь Милитер». Вышла на рю Сен – Доминик, а дальше – на открытую всем ветрам авеню Раппа. Многие считают, что Седьмой округ – скучная мини-версия Шестнадцатого; они расположены по соседству, на противоположных берегах реки. Однако в Седьмом своя прелесть: большие высокие дома с просторной планировкой и невероятные образцы ар-нуво. Если не заблудишься в переулках, найдешь тут и недорогой отель, и гастроном со всем необходимым. Поравнявшись со входом в крошечное ателье, в стеклянной витрине я заметила женщину: она сидела за старинной швейной машинкой с ножной педалью и задумчиво смотрела куда-то вдаль. Наверное, точно так же она могла бы сидеть здесь и в позапрошлом веке, во времена Виктора Гюго. Для меня в Седьмом округе было еще одно развлечение: Американская библиотека на рю дю Женераль Каму. Когда-то много лет назад растерянная и очень одинокая версия меня нашла там временное убежище, среди знакомой речи и среднезападных акцентов.

Тут почти ничего не изменилось. Я заказала абонемент на полгода и сфотографировалась у стойки регистрации. Стеллажи ломились от книг, можно было найти издание на любую тему, хотя мне всегда казалось, что основной специализацией библиотеки были франко-американские отношения – долгая история безответной любви одной нации к другой. Сначала это были пилигримы, пьяневшие от доступного секса и коктейлей с коньяком, любители «Синего экспресса» и скачек в Ангене, завсегдатаи баров и ночных клубов на площади Пигаль. Потом, в годы войны, появились врачи, дипломаты и солдаты, личности вроде посла Буллита и доктора Самнера Джексона, которые помогали освобождать Париж от нацистов. С моего последнего визита прошло почти десять лет, и за это время им на смену пришло новое поколение молодых мужчин в роговых очках, которые пересекали океан, чтобы сложить свои дары к ногам холодной возлюбленной – Франции.