– Я слышал, – сказал Вик. – И правильно. Она это заслужила. – Орен продолжал многозначительно смотреть на него. – Это ничего не значит, Орен.

– Я этого и не говорил.

– Да по твоему лицу видно.

Вошла сестра с еще одним стаканчиком сока.

– Я выпью позже, – сказал Вик. – Обещаю. – Она недоверчиво смотрела на него, но все же поставила стаканчик на поднос. Вик предложил сок Орену.

– Нет, спасибо.

– Смородиновый с яблочным.

– Да нет, не надо.

– Уверен? Уж извини меня, но ты с виду тоже не слишком здоров. – Орен появился, не только измотанный жарой, но и в дурном расположении духа. – В чем дело?

Орен пожал плечами, вздохнул, посмотрел в окно, затем повернулся к Вику:

– Пару часов назад звонил окружной прокурор. Само его величество. Даже не помощник.

Вик уже догадался, что мрачность Орена напрямую зависит от дела против Лозадо. Если бы у него были хорошие новости, он давно бы все рассказал.

Слушать плохие новости да еще мучиться от боли и жары – это уже перебор. Вик устроился поудобнее.

– Выкладывай.

– Он говорит, что у нас нет против Лозадо ничего серьезного. Во всяком случае, недостаточно для большого жюри. Короче, он отказался передавать дело в суд.

Вик уже сам догадался, что этим кончится.

– Он заезжал ко мне вчера. Этакий столп доброй воли и жизнерадостности. В итальянских баретках. Вон принес. – Вик кивком показал на букет красных, белых и искусственно-синих гвоздик.

– Надо же, какая честь.

– Я подробно рассказал ему все, что произошло в ту ночь, когда на меня напали. Сказал, что уверен полностью, что это Лозадо.

– И что?

– Дай-ка вспомню. Он подергал свою индюшачью бородку, почесал висок, потер брюхо, нахмурился, выдохнул сквозь сжатые губы и несколько раз покривился. Напомнил мне человека, которого мучают газы и он придумывает, как бы поинтеллигентнее пернуть. Сказал, что я выдвигаю серьезные обвинения. «Да чего уж, – сказал я, – убийство и попытка убийства. Не до шуток». Когда он уходил, то старался не встречаться со мной взглядом. Он прямо ничего не сказал, но…

– Политик, – процедил Орен.

– Но я рассудил по его неловкости, что у него какие-то проблемы с моим рассказом.

– Верно.

– Какие же?

– Не буду утомлять тебя подробностями, – сказал Орен. – Видит бог, он меня довел до ручки. Минут тридцать он заикался и бормотал, надувал щеки, но ничего…

– Путного не сказал, – закончил за него Вик. Орен потрепал трехцветную ленту, которой были связаны безобразные гвоздики. Искоса взглянул на Вика.

– Ты должен попробовать поставить себя на его место, Вик, – пробормотал он.

– А пошел он на хер! Пока он не потеряет два литра крови, пока его яйца не распухнут до размеров шаров для боулинга и ему не засунут трубку в член, не советуй мне встать на его место.

– Я знал, ты разозлишься, когда я это скажу…

– Так не говори.

– Но если взглянуть на дело с его точки зрения, он прав.

– Если бы я мог тебе вмазать, я бы обязательно это сделал.

– Я знал, что ты разозлишься, – вздохнул Орен. – Слушай, Вик, окружному прокурору не нужны неприятности, все правильно, но…

– Он – старая баба!

– Наверное, но на этот раз он прав. Если отбросить все несущественное, у нас на Лозадо ничего нет.

– Лозадо, – огрызнулся Вик. – Он на всех нагнал страху, верно? Да он надрывает себе живот от смеха, глядя на нас.

Орен подождал несколько секунд, дал себе остыть и продолжил:

– Все улики косвенные. Лозадо знает тебя. Он знал Салли Хортон. Связь есть, но где мотив? Если вдруг нам дико повезет и большое жюри привлечет его к суду, мы никогда не сможем состряпать против него дело. Мне дали три дня, чтобы я что-нибудь раскопал. Как всегда, он не оставил ни малейшего следа. У меня ничего нет.

– Кроме моих показаний. Орен обиделся:

– Окружной прокурор покопался в ваших отношениях с Лозадо. Он не забыл, что случилось. Так что веры тебе не слишком много.

Против этого трудно было спорить. Орен уселся в зеленое виниловое кресло и уставился в пол.

– У меня нет выхода. Придется его выпустить. С большим трудом мне удалось достать ордер на обыск. Мы перетряхнули его квартиру. Ничего. Ни малейшей зацепки. Даже его скорпионы выглядят стерильными. С машиной та же история. Ни следа крови, ткани, ничего. У нас есть орудия убийства и нападения, но они могли принадлежать кому угодно. Никаких свидетелей, кроме тебя, а тебе нет веры. Да и, по твоим словам, ты его не видел.

– Я был слишком занят, истекал кровью.

– Его адвокат уже поднял бучу насчет полицейского произвола. Он говорит…

– И слышать не хочу, что он говорит. Не желаю слышать ни слова о нарушении гражданских прав этого сукина сына, понял?

Они долго молчали. Затем Орен взглянул в угол под потолком:

– Телевизор нормально работает?

Когда Орен вошел, Вик приглушил звук. Изображение больше напоминало цветной снег, но, если всматриваться, можно различить какие-то фигуры.

– Говно. Кабельного нет.