Павел Куницын приносил пользу не только Разрядному приказу, но и царевне Софье. Не только он, были и другие, доносившие всё возможное о Товаркове и его людях, которых царица действительно опасалась.

Опасалась, но… дело не только в этом. Доминиканец, брат Лука, со всеми его «охранными грамотами» от архиепископа Геннадия и не только, не единожды был замечен близ царицы. Встречался ли он с ней, о чём могли говорить? Этого Курицын сказать не мог, зная лишь о том, что уже поведал. Но Ивану Васильевичу для глубокой задумчивости было достаточно и этого. Царь осознавал, что такие встречи тайны настолько, что узнать об их содержании равно воплощению в жизнь прекрасного сновидения. То бишь оно может и случается, но настолько редко, что надеяться на подобное не стоит.

Человек с ядами близ царской семьи – уже угроза. Принадлежащий к монашескому ордену чужой церкви, да к тому же имеющий подозрительные связи с часть церковных иерархов – ещё более великая опасность. А погибший человек, близкий к Разрядному приказу, перед смертью – сам или при помощи кого-то, тут выяснить не получилось – убивший монаха-отравителя? Почему, кстати, отравленный? Уж не потому ли, что было предложено нечто вовсе уж греховное? Например, отравление кого-либо, мешающего интересам хозяев отравителя. А кто может мешать Ордену братьев-проповедников?

Много вопросов вставало перед Иваном Васильевичем, а ответы на них – не любые, но некоторые – заставляли признать, что Фёдор неспроста решился заговорить с ним о столь нежелательной, запретной даже теме. Ясно было лишь то, что вдова его сына и поддерживающие её Патрикеевы с Ряполовскими точно невинны. Доминиканцы для них враги, если замечены рядом с «иосифлянами». Иного быть попросту не могло!

А раз невинны эти, но остаётся кто? Поддерживающие царицу Софью, а быть может… Попытка отогнать лихую мысль была подавлена разумом не отца семейства, а русского царя. Потому и обращённые к Фёдору слова были теми, которые тот явно хотел, надеялся услышать, но уверенности в том не имелось.

– Дурные ты вести принёс, Федя. Может, токмо тебя да Елену с её сторонниками радующие. И отмахнуться от них не можно, а ну как и сам я, не говоря уж про тебя, отраву в кубке получу. Да оттуда, откуда её быть не должно! Ищи, кто близ жены моей мог с тем доминиканцев знаться. Не с ним, так с другими, а то и с теми, кто ему… может даже им охранные грамотки выдавал. И Ване Товаркову я приказ дам, чтоб тебе помогал в этом, людей, злата и времени не жалеючи.

– Всё сделаю. И душой не кривя, как есть обскажу. На том крест готов целовать.

– Лишнее, - отмахнулся тогда Иван III. – Если уж тебе не смогу верить, так и вовсе никому не получится. Моим именем твори, что пожелаешь, но найди эти ходы змеиные!

Искать дьяк Фёдор Курицын умел. А уж ища при поддержке главы Разрядного приказа, полной помощи сторонников Елены Волошанки и ещё кое-кого, раскопал такое, от чего и сам в некоторое изумление пришёл. От Софьи, как уже было ведомо, тянулись нити не только к видным «иосифлянам», но и к недовольным детям боярским, среди которых Гусев, Щавья-Скрябин и прочие были лишь малой частью. И вот часть этих сторонников, но на сей раз совсем уж скрытых, были связаны с Белоозером. Суть же этого места на Руси знали немногие. Именно там, в этом городе, находилась тайная казна Ивана Васильевича. Была она, надобно сказать, совсем не маленькая. Коль уж совсем не лукавить – куда больше той, что находилась в самой Москве.

Причины? Здесь и скрытность, да и про возможность осады столицы тем или иным врагом – а их у Русского царства хватало – забывать не следовало. В таком случае следовало иметь возможность использовать золото, а не подвергать казну риску захвата торжествующими вражескими войсками. Белоозеро же было признано более всего подходящим местом. Очень подходящим, но в то же время…

Редко какая тайна остаётся таковой долго. Всегда находятся посвящённые в неё, а они, в свою очередь, готовы поделиться этим знанием с другими. Порой и за деньги либо за другие блага земные для себя и не только. Вот потому Софья Палеолог и узнала эту тайну, наряду с прочими. Узнав же… О нет, она не была глупа, а значит даже не думала о том, чтобы пытаться оттуда что-либо украсть тем или иным способом. Золота она получала достаточно, из разных источников. Но тайная казна государева… Она была важна лишь в единственном случае – если окажется, что всё пропало и остаётся лишь бежать. А вот бежать следовало одновременно быстро, без лишнего шума, но вместе с тем с прибытком, дабы и лишившись многого, оставить за собой шанс вновь достичь желаемого.

Не зря, совсем не зря Мария Палеолог была сосватана князю Верейскому! Тут и немалое войско, и влияние, и новая связь Палеологов с сильными русскими князьями, но не только. Близость Вереи к Белоозеру, вот что тоже было важным.

Щуку съели, а зубы остались! Это к тому, что Фёдор Курицын получил возможность убедиться, что, несмотря на бегство Василия Верейского «с дружиной, чадами и домочадцами в землю Литовскую», часть верных ему людей осталась в Верее и поблизости. Они затаились, но могли о себе напомнить, как только будет получен приказ от того, кого продолжали считать своим князем.

Полученные сведения были не знаниями, но всего лишь подозрениями. Теми, которые прошли мимо людей боярина Товаркова. Курицын специально брал исполнительных, старательных, но не шибко способных связывать нити меж собой, ткать из обрывков цельную картину. Оттого к главе Разрядного приказа потекли сведения лишь о тех церковных иерархах и детях боярских, которые в своей поддержке царицы Софьи зашли слишком далеко по любым меркам. Гусев, Шавья-Скрябин и иные и вовсе за злато с серебром покупали готовых биться воев, да в числе изрядном. Меж собой и цель не особо скрывали, коей было воцарение сына Софьи, Василия, постижение в монахи царевича Дмитрия и Елены Волошанки с последующей их «тихою и внезапною смертью». Причём не когда-нибудь в далёком будущем, а скоро. Дескать, уже не долгие годы того ждать придётся, когда престол Московский освободится.