В его родном классе, когда он ещё жил дома, пацаны говорили, будто их классная, Ольга Александровна, за глаза тоже звала его так: «Где Птиц? Позовите Птица!» А на уроках – только Андрей… Неужели боялась обидеть? На неё же невозможно обижаться! Глаза, как это небо… У его мамы были такие же, пока она не заболела. А после «химии» стали выжженными…

Но она крепилась из последних сил. Вчера утром рассказала по телефону, какая смешная собака играла у них во дворе. Носилась за бабочкой, кажется лимонницей, плохо видно было из окна… Лязгала зубами на тополиную пушинку. И ни на кого ни разу не гавкнула… Откуда взялась? Разве на территорию больниц пускают бездомных животных? Или для некоторых такая вот шальная собака, способная вызвать улыбку, становится лучшим лекарством?

Он лихорадочно отгонял мысли о смерти, маминой смерти: «Нет-ет! Не думать!» А они упорно лезли в голову все эти месяцы… И сейчас, когда Птиц петлял переулками, уводящими прочь от интерната, опять подумалось при виде легкомысленно-пухлых облаков: «Что ждёт там? Нас всех? Или… ничего?»

Он цеплялся за веру, что мама узнает об этом ещё не скоро.

Гурман помог ему выскочить за ворота, пока на территорию въезжал молоковоз. Отвлёк охранника – попросил закурить, а тот погнал нахального подростка подальше. Но всё же отвернулся, отвлёкся на него, и Птиц проскочил с другого борта машины. И сразу свернул налево, не останавливаясь, промчался вдоль забора, чтобы не засветиться, пока перебегает дорогу. Потом уже метнулся на другую сторону и нырнул в переулок.

Но и там не сбавил шагу: Гурман велел петлять и уходить всё дальше, насколько хватит сил. И Птиц бежал со всех ног, только раз остановился у колодца – прямо из ведра залил ледяной воды в пересохший рот. Колодец тоже был древним, как и заборы, и домики за ними с просевшими крышами и выцветшими наличниками. Даже не верилось, что в часе езды отсюда – другая реальность: Москва-Сити, сверкающие зеркальными окнами банки, отполированные площади, колонны театров…

Но в столицу он не собирался, мама лечилась здесь же в Подмосковье. Замучаешься ездить… Нужно было затаиться где-то на несколько дней – так велел Гурман. А уж потом, когда волна поисков минует больницу, можно было потихоньку пробраться туда. Повидать маму и сказать ей, что никакой другой семьи ему не нужно. Только он и она.

Так было всегда, сколько Птиц себя помнил. Таков был его мир. Отец никогда не жил с ними, Птиц в глаза его не видел… И родители мамы ещё до его рождения разбились на машине. Поэтому она так и не купила Птицу даже велосипеда… Хотя сама смеялась над этой фобией:

– Да понимаю я, как ничтожно мала вероятность повторения… Ты уж прости, сынок! Но я ничего не могу с собой поделать.

Да он особо и не настаивал. Куда больше велосипеда его притягивал книжный шкаф, доставшийся ещё от бабушки – светлобокий корабль, трюмы которого были набиты сокровищами. У Птица всегда подрагивали пальцы, когда он доставал старую, но ещё не читанную им книгу. От запаха желтоватых страниц тянуло блаженно закрыть глаза, ведь это был аромат странствий, любви, приключений, которыми была небогата его жизнь. Они с мамой всегда жили радостно, но тихо. Им нравились вечерние беседы за чашкой чая, а не прыжки с парашютом… Хотя Игорь, сосед по парте, не раз пытался затащить его с собой на аэродром, но Птиц отказывался. Не трусил, нет! Просто сомневался, что это доставит ему больше удовольствия, чем воскресенье с книгой.

Поэтому Птиц ничуть не расстраивался из-за того, что мама не могла купить ему ни роликов, ни велосипеда.

Мысль о нём вспыхнула, когда мимо пронеслась девчонка, обдав его кеды лёгким облачком пыли из-под колёс. Птиц наклонился отряхнуть их, и вдруг увидел круглые зелёные глаза, едва различимые среди пыльных листьев малины.

– Привет, – выдохнул Птиц. – Ты чего там? Охотишься?

Кот не ответил. Впрочем, Птиц не особенно и надеялся на это. Почему-то захотелось выудить кота, но не тащить же его за шкирку? Располосует все руки в два счёта…

Сделав вид, будто забыл о животном, Птиц уселся на угловатом камне, валявшемся в траве, и достал из рюкзака бутерброд с варёной колбасой, который заготовил с вечера. Принюхавшись, он пробормотал:

– Надеюсь, ты не протух…

И кот, похоже, надеялся на то же, потому что сразу вышагнул из малинника с самым независимым видом. Старательно показывая, что не замечает никого – а уж тем более какого-то мальчишку! – и выбрался просто погреться на солнышке, кот сел в метре от Птица и зажмурился. Но крошечные ноздри его тёмно-серого носа подрагивали… Он весь был серым, но, скорее, пепельным, а нос оказался цвета мокрого асфальта.

– Я поделюсь, – тихо произнёс Птиц и вытянул колбасу, зажатую кусками хлеба.

Стараясь не делать резких движений, он положил ещё не утративший запаха кружок на траву перед котом, а сам впился в хлебную мякоть. Ломаться кот не стал, но и суетиться себе не позволил. Он откусил совсем немного и пережевал с таким достоинством, что Птицу стало стыдно за себя.

– Князь какой, – пробормотал он. – Можно я так и буду тебя звать?

Кажется, кот не возражал. И вообще колбаса интересовала его больше, чем мальчишка, сидящий рядом.

– Ошейника у тебя нет. Ты бездомный кот? Знаешь, я тоже. У нас с мамой никогда своего дома не было, мы на съёмных квартирах жили.

Птиц задумчиво дожевал корочку:

– Но это не так уж и плохо, между прочим! Зато мы часто переезжали. Правда, всё в одном городе, чтоб я школу не менял. Класс у меня ничего был… Получше, чем в интернате.

Не прерывая, кот слушал его и даже не чавкал, как все животные. Птицу почудилось, будто он поглядывает на него с сочувствием: наверное, Князь был наслышан о школьных порядках. Рука так и тянулась к его дымчатой спинке, но было страшно спугнуть, и Птиц не решался погладить.