Шрифт:
ИДИ ЖЕ, ИДИ И РАЗМНОЖАЙСЯ...
15
Священник почувствовал нечто очень странное. Это не монстр разговаривал у него в голове, а иссохший труп, мертвое тело с живым мозгом...
Толстолоб взвалил труп на плечо и ушел.
16
Александер пошел следом, схватив одну из спиртовых ламп. Одна пуля расплющилась об лоб твари. Теперь у него осталось только три. Придется считать. Но тварь, похоже, это не заботило. Она должна была знать, что Александер следует за ней с оружием, но ее это не заботило.
Нехорошо,– подумал священник.
Но ему придется сделать все возможное.
Думай, священник. Вспомни,– услышал он.
Все люди, которых он убил на войне - десятки. Все шлюхи, которых он трахал.
Нет! Я же прощен!
Разве?
Да!
Тварь шла, закинув на спину своего отца, словно мешок с лошадиным кормом. Шла по спускающейся с хребта тропинке.
Шла к озеру.
На берегу священник увидел неподвижно лежащую Чэрити.
Она выглядела целой и невредимой. Когда Толстолоб подошел к краю воды, Александер опустился перед Чэрити на колени, посветил лампой. Нет, нет, она в порядке. Господи, он же видел член Толстолоба, тот был размером с рабочую часть софтбольной биты. Если б Толстолоб надругался над ней, она была бы сейчас утрамбована в землю и истекала кровью. Но...
Ничего такого не было.
Другими словами, с Чэрити было все в порядке. Придется иметь дело только с Толстолобом.
Тварь шла дальше в мерцающем лунном свете. Но только потом священник увидел, что озеро... обмелело.
Там было целое поле вертикально стоящих камней, образующих пентаграмму, древних, и, тем не менее, цельных. Александер подумал о кругах Стоунхенджа, базальтовых плитах Вавилона и дольменах Осириса. Все это были порталы в другой мир, проходы, якобы, ведущие в преисподнюю...
Толстолоб шел к этим камням, по подсохшей грязи озерного дна.
Он нес своего отца... обратно... к входу в ад, откуда тот пришел.
Александер бросился за ним.
– Эй, тыквоголовый! Ты гребаный сраный урод. Сразись со мной! Ты не сможешь уйти, пока не надерешь мне задницу!
Толстолоб на мгновение остановился, потом продолжил путь.
– Мерзкий демонический ублюдок! Ты струсил? У тебя нет яиц? Что, можешь только монашек трахать?
Отрасти уже себе яйца и поимей меня!
Еще одна заминка, еще одна пауза. Затем Толстолоб снова двинулся дальше.
– Ты сраный вырожденец! Можешь только насиловать женщин и стариков! Но - посмотри на себя!
– я бросаю тебе вызов, а ты уходишь! Кишка у тебя тонка. У карапузов в детском саду яйца больше, чем у тебя, ты, жалкая ходячая куча дерьма! Трус! Сыкло!
– Затем Александер выстрелил из револьвера - БАМ!– и попал иссохшему пращуру Толстолоба в спину. Вверх взвилось облако пыли.
Толстолоб остановился. Он бросил тело отца в озерную грязь и повернулся...
Круглая морда уставилась на священника. Острые, как иглы зубы блестели, словно мишура. Он поднял огромные руки-крюки, пенис болтался, словно кусок сырого бифштекса.
– Ты - жалкий гомик, трусливый членосос! Детские игрушки бывают страшнее!
Толстолоб подошел ближе.
– Надеюсь, тебе это не нравится, и ты захочешь все исправить, ты, жалкий монашкотрахарь! Иди сюда и надери мне задницу... если сможешь, сладенький! Да уж, помесь большого, злого демона и крутого парня. Не смеши меня! Даже маленькие девочки надерут твою трусливую, изнеженную гомосяцкую задницу!
Александер знал, что у него осталось всего две пули. Он направил на Толстолоба револьвер. Он помнил, как первая пуля расплющилась об толстый череп твари... Нужно попасть в мозг,– понял он, и был лишь единственный способ сделать это.
Через глаз.
– Можешь только колотить старушек, ты, сыкливый засранец, цветочная фея! Эй, колокольчик! Иди сюда и прими взбучку, как мужчина!
Спокойно, спокойно. Священник как следует, прицелился.
– Давай же! Маленький членосос! Давай же!
Александер сделал вдох, потом короткий выдох, как учили инструктора в армии. А затем...
Спустил курок.
БАМ!
И снова.
БАМ!
Обе пули вошли в огромный глаз Толстолоба и вышли через затылок. Комки зеленовато-белых мозгов вылетели, словно маленькие попугайчики, и шлепнулись в подсохшую озерную грязь.
Толстолоб злобно уставился на священника одни крошечным глазом. Протестующе взревел, содрогнулся, а затем...