— Может, я тогда был не прав? Сейчас я хотел бы попробовать.

— Забудь, Кристиан. У тебя был шанс. И ты его потерял.

— Но ты же не можешь…

— Заткнись! Ты меня просто с рельсов сбросил. Я не это хотела сказать. — Она тяжело задышала. — Твое вечное отсутствие дома, в семье — это то, что я действительно могла бы простить, если бы у тебя была на это какая-то причина. Но я никогда не смогу простить тебя. Никогда! Ты целую осень работал за моей спиной. Ты, зная все, портил мою карьеру. Да ты это сделал! Ты уже был близок к тому, чтобы разрушить мое будущее как самостоятельного человека. Для меня невозможно продолжать с тобой жить, Кристиан. Ты вынашивал планы захватить «Ашехоуг» и «Гюльдендаль», отлично зная, что меня взяли для того, чтобы реструктурировать «Ашехоуг». И твои действия были направлены на то, чтобы дискредитировать меня как специалиста. Ты собирался сделать так, чтобы меня уже больше никто и никогда не взял на работу в сфере экономики.

— Что за бред! Я в жизни ни слова не слышал от тебя про «Ашехоуг»! — Кристиан вспомнил тот вечер, когда пытался войти в ее ноутбук. Но у него тогда не получилось. У нее стояли слишком прочные пароли.

— Как это? — Тесса лихорадочно задышала. — Я прослушала твое сообщение на автоответчике, наверное, раз двадцать, и с каждым разом мне становилось все более и более ясно, что нет другого выхода, чем развод. — В ее голосе послышались слезы. — Ты думаешь, я хотела развода? Ты думаешь, что я не хотела, чтобы все снова стало хорошо? Разве ты не понимаешь, что теперь у меня нет другого выхода? Что ты сделал нашу дальнейшую совместную жизнь невозможной? Если я буду дальше с тобой жить, я перестану себя уважать. Меня запомнят как самого идиотского менеджера-консультанта, который когда-либо появлялся в норвежской экономической жизни, даже если это и не так.

Кристиан сидел, закрыв лицо руками и раскачиваясь вперед-назад.

— И как ты будешь дальше работать там после этого? — продолжала Тесса. — Все будут думать, что мы вынашивали эти планы вместе, ради собственной выгоды. И ты говоришь про заговор? Ты что, не видишь, на какой позор ты обрек себя и своих близких, проводя в жизнь свои планы? Нет, Кристиан, другого выхода, кроме развода, нам не остается. Это моя единственная возможность продолжать жить честно. А вот как ты после всего этого сохранишь свое достоинство, я не знаю.

Больше она ничего не успела сказать, потому что зазвонил телефон. Ни один из них не выразил желания взять трубку. Наконец, после четвертого сигнала, перед самым включением автоответчика, Кристиан схватил трубку.

— Кристиан? Это Лео. Ты уж прости, что я звоню тебе. Ты же сейчас наверняка сидишь, лопаешь стейк из северного оленя… Слушай, у меня тут такая засада… Во вторник открывается выставка в Берлине, а у меня не сходится количество картин. Мне нужна еще одна. Можно, я одолжу у тебя ту картину, которую ты у меня купил?

— А сейчас не слишком поздно?

— Да, извини, но мне нужно упаковать все картины к понедельнику. Мой самолет улетает завтра рано утром, так что мне надо заскочить к тебе сегодня вечером, чтобы захватить картину.

— Мне это будет не очень удобно.

Кристиан посмотрел на зеленые пятнышки над камином.

— Знаешь, я вообще-то сейчас от тебя в двух шагах. Сейчас возьму такси. Обещаю, я не создам тебе никаких проблем. Спасибо. Скоро увидимся. — Он положил трубку прежде, чем Кристиан успел вставить хоть слово.

— Это был Лео Доби. Он придет одолжить свою картину. Ему она нужна для выставки в Берлине во вторник, — ответил он на вопросительный взгляд Тессы.

— Он прямо сейчас за ней явится? В воскресенье вечером?

— Да, к сожалению.

Тесса лучезарно улыбнулась. Он давно не видел на ее лице такой радости.

— Круто! Наконец-то я избавлюсь от этой кошмарной зелени.

— Но я думал… Тебе это не нравится?

— Это была моя очередная попытка договориться с тобой, одна из многих безнадежных попыток. Ты хоть знаешь, каково было смотреть каждый день на эти зеленые пятна? Но тебя же дома не бывает, так что ты-то на них не смотришь.

— Вот он и возьмет ее с собой в Берлин, — ответил Кристиан.

Она снова улыбнулась по-новому и покачала головой.

— После того как ты побывал в его ателье, ты разве не говорил, что он заворачивает все свои картины в бумагу, так чтобы не было видно, что нарисовано на холсте?

— Да. — Кристиан вспомнил, что говорил.

— И разве ты не говорил, что в Нью-Йорке большинство его картин даже на выставке тоже были завернуты в бумагу?

— Ну да.

— Тогда не имеет никакого значения, что нарисовано на холсте. Разве ты не понимаешь? Ему не рисунок нужен, а холст и рама! Кристиан, я не имею ни малейшего понятия, сколько ты заплатил за эту мазню, но правда такова, что ты купил раму и холст с какой-то зеленой мазней. Эти два пастельно-зеленые пятна, которые висят у нас над камином, стоят меньше тюбика краски, из которого их выдавили.

Кристиан хотел было ответить, но тут опять зазвонил телефон. Они снова посмотрели друг на друга, но не двинулись с места. Телефон звонил.

— Твоя очередь, — пробормотал он сморщившись. Тесса поднялась, взяла трубку, послушала пару секунд и протянула ему трубку.

— С тобой желает поговорить какая-то иностранка.

— Да, — сказал он в телефонную трубку и застыл, когда узнал голос женщины из тренажерного зала «Екинокс». Он напряженно вслушивался. Звук ее голоса был какой-то пустой, но знакомый. На заднем плане слышалось сообщение по громкоговорителю. Гардемун! Значит, она прилетела в Осло, как и написала в электронном письме, которое он прочитал в салоне SAS в Нью-Арке. Он пробормотал какое-то извинение, которое годилось и для нее, и для Тессы и положил трубку.